Деревня (1)
Пролог.

Жил-был Палыч. Он был из дворян и из Москвы. В молодости любил Кропоткина и анархизм, поэтому попал в лагеря. Просидел 5 лет до смерти Сталина. Работал инженером по установке мобильных дизельных электростанций, мотылялся в командировки по крайнему Северу, жил холостяком, вместе со своей холостой племянницей. Сейчас бы такое сожительство обозвали бы нехорошим словом, а в 60-70-е это нехорошее слово никому и в голову не приходило. Я уверен, Палыч с племянницей к этому слову не имели никакого отношения.
В свои отпуска Палыч ездил в Карелию на байдарке вместе со своим братом. Ездил всего два года, пока байдарка не перевернулась на бурной реке, и брат не утонул. После этого Палыч плавал по Крелии на байдарке один.
Каким-то вечерним августовским днём конца 60х он встретил на вокзале в Кеми моего дедушку с бабушкой. Последние были одними из первых карельских туристов, тогда ещё мало отличимых от геологов по повадкам и внешнему виду. Палыч понравился моему деду, мой дед понравился Палычу. И моей бабушке понравился Палыч. С тех пор они ездили в Карелию совместно. Однажды, много-много лет спустя, в эту весёлую компанию попал и я.
Палыч обладал силой духа и решимостью анархиста. Лагерь сделал его холостяком, работа на Севере крепким, анархизм независимым в суждениях и выводах, дворянское происхождение интеллектуалом. Всё, конечно, с поправкой на страну жительства и место работы. При всём этом Палыч не пил.
После смерти деда Палыч дружил с моей бабушкой, и с джентельменским постоянством приглшая её раз в год к себе на пирожки, но, по-видимому, больше имея в виду дружбу через неё с моим отцом – заядлым филателистом. Палыч тоже собирал марки. Пусть и недостаточно заядло, но отца моего он уважал изо всех сил. Моему-же отцу Палыч был безразличен.
Палыч олицетворял для меня мои детские карельские сезоны, притягивал воспоминаниями, манил непримиримым духом, вдохновлял редкими, но удивительными по силе рассказами про лагеря. Чего стоило лишь одно путешествующее вместе с ним повсюду одеяло с вышитыми с двух противоположных концов надписями «голова», «ноги»!
Как-то я напросился к нему в гости бабушкиным экскортом. Замечательные пирожки перемежались рассказами, в том числе, весёлыми, о доме, купленным Палычем в глухой костромской деревушке совместно с другом за 500 рублей. До дома можно было добраться поездом, потом троллейбусом, потом катером - всё вместе за сутки. Ничего ближе Палычу попасться не могло по определению.
Друг, конечно, запил и перестал ездить в дом, который перешёл Палычу во владение. И реставрацию. Палыч отправлялся в Чернышево в начале мая и возвращался в конце сентября «без перерыва на обед» - каждая поездка в Москву и обратно была для Палыча физически изнурительной (Палыч вёз продукты, одежду, инструменты и мн др.), наклАдной, да и дом должен был быть под постоянным присмотром от вороватых селян. Достаточно сказать, что перед отъездом на зиму Палыч превращал этот дом в неприступную крепость, задраивая окна и двери изнутри и снаружи. Чтобы приехав на следующий год обнаружить следы попыток взлома.
Слайды племянницы Палыча и рассказы о непростом быте в забытом Богом уголке не могли не вызвать у меня твёрдого намерения посетить этот самый уголок. Намерение зрело пару лет, аж до нашей свадьбы с Леной. И аж до съезда с бабушкой в выменянную квартиру
Этот съезд (тройной обмен), напоминающий по силе и духу Великую Отечественную, сломал построенные задолго планы нашего с Леной июльского посещения забытого уголка. Мы обещали Палычу приехать такого-то, занять оборону дома и отпустить Палыча в Москву на неделю в отпуск и по делам. Мы опаздывали на три дня, поэтому Палыч опаздывал на свой поезд из Костромы, билеты на который мы должны были ему привезти. Племянница Палыча поменяла билеты на чуть более поздний срок без обид. Мы послали Палычу телеграмму о нашей задержке в слабой надежде на её доставку из соседнего большого села, обладающего почтой и магазином, но удалённого от Чернышего на 6 км. Мы сделали что могли.