Есть ощущение, что что-то подобное я уже читал... может быть - ложная память. Сейчас это не имеет значения.

-Ты смотри, там может быть не джинн, а ифрит - с ними ой как осторожно надо... Чуть не так что загадаешь - и кранты. Да и джинны меняются. Люди меняются, джинны... Кто их знает, как течёт время у них в бутылках? Вчера ты его запечатал, а сегодня у него уже три тысячи лет прошло - а значит, своего спасителя укокошит без разговоров.Или наоборот - просидит там целую вечность и даже не выспится. А ты его - будить...
Смотри-ка, тихо... да не, жив он. Джинны знаешь, какие живучие? И я не знаю. Значит - очень.
Не вылезает. Эх, деточка, откуда тебе знать, сколько всего происходит у них в бутылках... Занят он сильно. Ему сейчас не до твоих желаний и не до твоей жизни, не до дворцов и самумов. Подожди немножко. Он тебя тоже ждал.

-Смотри, какой красивый! Совсем не похож на тех, кто ходит по улицам. Наверное, он нарисованный! Как жена Кролика Роджера, только другого пола.

Он и сам себя чувствует мультом. Если его стукнуть большим нарисованным молотком, вокруг будут летать красивые звёздочки, и окружающие станут на них любоваться. Не все, конечно, а только настоящие ценители звёздочек, знающие толк в их оттенках и форме.
Его можно завязать в узел, прогладить мультяшным утюгом, надуть и проколоть иглой. БАЦ! Клочки выбросить в мусор - крысы на свалке соберут их, как пазл - и вот он снова жив-здоров, смеётся и скачет мячиком.

Он боится только растворителя, но в его нарисованных слезах нет ацетона, в проволочном дожде нет скипидара, поэтому приходится снова сидеть и рисовать картинки и буковки. Картинки - странное дело - застыли в недоумении, а буковки движутся и звучат.

А он всё думал, в чём причина, рылся в мечах острых, красных квадратах монет...
Оказалось просто - на самом деле его нет.

...кто-то повернул регулятор громкости влево, кто-то надел софт-фильтр на объектив, кто-то убавил газ, чтоб не пригорело. Наверное, я просто не знаю, между какими чувствами рваться на части, поэтому так спокоен. Наилучший настрой для балансирования на лезвии, только почему я не чувствую, как оно холодит ступни?

К пустоте я привык. Она бывает мягкая и тихая, как воздух сумерек и запах тополей. Такой пустотой можно наслаждаться, парить в ней, творить, грезить.

Пустота бывает чёрной, как жёсткое космическое излучение и -273 С. В неё можно падать, рушиться, скользить винтом по острым сколам льда. Сгорать, кипеть азотом, плеваться ядом, прожигая лист.

Когда медленно, словно кожа о шершавый камень, стирается что-то важное, вползает другая пустота. Пустота душной комнаты, набитой пылью, стиснутой стенами. Она переполнена дырками от времени, ушедшего впустую. Времени, ушедшего в пустую дорогу без смысла и конца, на которой не развернуться. Как в перевязочной - пахнет дрянью и лекарствами, и неизвестно, что хуже.

Сочетание женственной нежности и яростной силы, лицо и фигура, сумасшедший и пронзительный взгляд - пожалуй, самая красивая из моих масок.
Задумчивый и мрачный поэт. Беспечный и радостный философ.
Страстный богослов. Отрешённый художник.
За ними, словно за углом, прячутся -
воин, страшный в безжалостной весёлости, и лесной отшельник - древний и безмятежный...
кто я?

Вот лепестки, лопасти, спицы колеса... между ними - звёздный холод, белое солнечное пламя...
...кучка пепла, сжавшийся комок протоплазмы... где я?

В твоём дневнике кто-то шелестит страницами, листьями, засушенными между строк… Ой, да это же дамы, короли, гвардейцы с пиками… все они квадратные, из их лиц выкладываются длинные ряды… сложится сегодня, не сложится?
Король задаёт тебе вопросы, присяжные пишут на маленьких листочках – да, на тех самых – вытащили из текста весь гербарий, и терзают его перьями, а кое-кто вдобавок – когтями и клювом. Медленным дымом сгущаюсь я, вытаскиваю листок у одного из присяжных – присяжный продолжает удивлённо водить пером по доске. Внезапно исчезаю, и появляюсь снова – на спинке судейского трона. Неуместно улыбаюсь всеми зубами, и исчезаю вновь.