В это волшебный город мы попали случайно.
Как случайно и оказались в Нарофоминском районе, случайно купив там половину деревенского дома, когда нас неожиданно и почти случайно попросили из квартиры на Полежаевской. Где случилась цепь неприятных случайностей с нашим соседом, из-за которой мы и оказались в июле без жилья и малолетними кроликом и котом на руках.
Впрочем, в той квартире мы тоже оказались случайно, (а значит почти насильственно) потому что случайно выяснили, что существовать с родителями не получается никаким образом, а жить друг без друга тоже не выходит. И наверное, точно не стоит считать случайности, которые водили нас выщербленными кругами этого города, водили, кружили и сталкивали лбами - аж искры во все стороны.

Чего уж тогда удивляться такой чудной малости, как Верея - кирпичный городок, щедро рассыпаный домами по семи крутым холмам.
Внизу по Верее, чернотой подрезая холмы, петляет река Протва - тихая и неспешная, и дремлют на ее берегах лодки, подставивив солнцу облезшие белые доски брюха.


( ** )
А вверху, карабкаются по холмам, грозят ветрам колокольными языками и бьются в облака золочеными лбами церкви, - одноглавые, трехглавые, семиглавые, а на гозизонте уж вовсю несчитаемые, тонкошеие, будто и не церковь там вовсе стоит, а тянется вверх, старается оторваться от земли светлая цапельная стая, блистая золочеными клювами.

( ** )
И мы поднимались на холма, на которых стояли эти церкви - большие, белые и прохладные, как серебряные сосуды, в которых прозрачной водой стояла тишина. Мы заходили, и касались руками мраморного склепа, где лежал генерал Дорохов. В Войну 12-го года он взял штурмом этот холм, и выбил французов из церкви, и только его солдаты знают, как это далось. Наградой он попросил себе всего 2 аршина земли, политой своей кровью.

( ** )
Мы там оказались случайно, как я уже сказал, и была с нами удивительная датская девочка Биргитта (да, именно так, хотя конечно, ее, бедную, все поначалу именовали именно Бригитта).
Биргитта из породы тех редких и душевно чистых людей, которые влюбились в Россию, но не в настоящую, а в идеальную - Россию языка и литературы, в невозможное византийское зеркало для Старой Европы, в которое поколение за поколением вглядываются редкие безумцы. Что они видят - за пеплом, за грязью, кровью и вечной нашей неприбранностью, какие образы им мерещятся, какие отражения выплывают из слепящей амальгамы льда, Бог весть. Тот самый, наверное, про которого Рильке сказал, что все страны граничат друг с другом и только Россия с Богом.
А тогда, возле этой церкви, мы уже уходили (церковь была закрыта) и пора было ехать домой, как вдруг зазвонили колокола - да не просто завонили, а с вымыслом, перезвонами и сразу стало ясно, что на колокольне мастер, да еще какой.
Шедшая мимо женщина остановилась, заслушавшись, и не замечая, как ветер дергает из рук пустой пакет. Замерли дети, игравшие на лугу, и зашевелилиь в своем ведомственном автобусе сонные туристы. И даже верейские собаки сели на свои костлявые зады и подняли грустные глаза к небу. А ветер все крепчал, трепал и рвал белый пузырь пакета, словно надувая и туда побольше колокольного звона, от которого дрожь расходилась по телу и вибрировала земля под стопами.
Облака клочьями пятнали небо, цеплялись друг за друга, тяжелели, а ветер нагонял их все больше,
скручивал в плотный быстро чернеющий жгут, и казалось, пролиться дожду мешает только звон, уже просто ликующий в воздухе и будто говорящий - "ну бегите, сейчас как хлынет!"
А потом он кончился и в ту же минут хлынуло.

( ** )

Это не дождь, а та же Протва - камни, вода и какая-то водная пшеница. Спасибо лету, пленке Иллфорд, и тебе, мое счастье.