_shepot_vetra_

Апостолы Петр и Павел. XIX в.

Ангелы моря



Чуть смеркнется, ангелы моря
спешат отнести тела утопленников
к родным берегам.
Они аккуратно счищают с них
налипшие водоросли и медуз,
старательно расчесывают им волосы,
дабы эти несчастные не гляделись такими
безнадежными мертвецами
и матери увидали их почти теми же, что при жизни.
Случается, ангелы опускают на их бледные веки
по серебряной монетке,
извлеченной из какого-нибудь затонувшего сундука.
К чему этот ужас в глазах погибших?
С монетками все иначе -
кажется, будто человек с любопытством взирает вокруг.
Порой ангелы вкладывают им в руки ракушку
или горсть лепестков -
пусть покоятся, точно дети,
сморенные дремой в разгар игры.
Наконец, легким мановением крыл
ангелы нежно овевают бескровные лица,
осторожно сметая с губ последние ненужные слова,
все, кроме женских имен - эти пусть остаются...
Как правило, ангелы моря
ходатайствуют перед высоким чином херувимов
о перенесении новопреставленных в высшие сферы -
работа, требующая особой сноровки:
души утопленников хрупки,
они изъедены солью, исхлестаны ветром,
вымочены в воде,
им выпала горькая участь до последнего мига
наблюдать, как отлетает жизнь,
погружаясь в безмолвную дрожь пучины,
а с ней гибнет память
обо всем, что они любили
или могли полюбить.
Сделав дело, ангелы моря с легким сердцем
отбывают на белые острова снов,
а утопленники остаются на золотистом песчаном ложе,
одинокие и прекрасные,
бесстрастные, как боги,
не сломленные гибелью,
твердо веря, что будет утро
и свет
и никогда-никогда не коснется их
холод забвения.

Перевод: Наталья Ванханен

Virgin with corona alternately known as The Boat. Odilon Redon. 1898. Private collection.

Black Pegasus. Odilon Redon. 1909. Private Collection.

БОЙ С ВЕЛИКАНОМ

Открылась дверь, вошел невысокий полноватый человек с печальными
глазами. Его сопровождает Патрик.

Патрик. Джентльмены, разрешите вас представить друг другу. Мистер Глюм.
Великан. (Жест в сторону Доктора.) Сэр Ланцелот.

Глюм. Доблестный рыцарь, я рад, что вы приняли мой вызов! Надеюсь,
поединок наш будет честным и бескомпромиссным!

Доктор (отложив меч). Я не люблю глупых шуток, мистер Глюм. Я приехал
драться с великаном. Вы же -- человек среднего роста... Футов шесть, не
больше...
Глюм. Пять футов восемь дюймов... И все-таки, сэр, я действительно --
великан. Самый настоящий! Понимаю, в это трудно поверить, но это так... Я
опустился...
Доктор. Каким образом?

Глюм. Если хотите, расскажу.

Доктор. Только коротко...( Read more... )

Жан Кокто

Благодаря novayadoroga узнала о выставке



Выставка Саши Ивойловой будет с 8 июля до 23 июля (возможно и дольше, но пока так) в новом концертно-выставочном зале библиотеки имени Волошина. Это Новодевичий проезд, д.10, станция метро Спортивная. Открытие предположительно 8-го июля в 18-19 часов.

Джори Грэм

Возле фрески Луки Синьорелли «Воскрешение тела»



Взгляни
на поспешное
теней
воплощение,
податливость
плоти.


Ангелы –
прозелень
крыльев –
трубят, но
хоть бы одна
вняла им


душа – из душ,
устремленных
в чувственный мир,
человечий.
Возвращение,
но – куда?


Неужели
телесное лучше
бытие, даже если
гениален
художник, и каждый
тела изгиб –


прекрасен?
Живописцу –
хвала, но им-то
на что совершенство?
Они прорастают
сквозь почву,


чтобы снова
не вынести
жизни.
Наступает
шестнадцатый век,
улицы,


серебро
дикой травы.
Эти люди,
воскресая, не знают,
что делать им
с жизнью


дареной. По двое,
по трое
уходят, прикрыв
наготу.
Глубина
перспективы.


Как нам, пришедшим
в церковь
Орвието,
уговорить их
помедлить,
как напомнить –


что приближение к цели
есть удаленье
от оной. Несть им
числа. Они
предвкушают
счастье.


В своей студии
Лука Синьорелли
во имя Бога
и Истины
проникал в тайну
тела, упорно


допытывался до чуда
воскрешения,
но плоть, её покровы
бездонны,
неуловимы
для взгляда.


Трудно
нащупать
уходящее
из-под ног
дно. Он все-таки
смог увидеть


прекрасное – там,
за пологом плоти.
Когда его сын
погиб, он
приказал положить
его тело


на рисовальный стол
и ждал, пока,
падая, свет
не обесплотит
своей глубиной –
тело,


а потом аккуратно,
мастерски,
как ваятель, врезался
в светотень, в каждую
кость, сухожилие,
в каждую выемку,


куда доходил
прохладный свет.
Многие дни
углубленной ласки,
мысленного членения
сыновьего тела,


пока не вызнал
простертую
перед ним плоть
и не утешился.

Перевод Григория Стариковского

Сохрабу Сепехри – в иной мир

Кто разбил хрупкий фарфор твоего одиночества,
Втиснул в одежду чужого тебе языка?
Разве мало нам одного языка и одной жизни?
Я был твоим переводчиком,
Своим языком, своей жизнью
Переводя жизнь твою и язык твой, и разбивался фарфор.
Я качался на точечной маковке одиночества,
Ты толкнул меня,
И полет был сладок,
Пока я не разбился.
Я всегда боялся высоты
И, летя на восток,
Раскидывал руки на запад,
Так походя на крест и полумесяц,
Что меня принимали за Будду,
Сущего в воде и огне и земле –
Салам, Сохраб!
Это я, когда надоело мне быть Георгием,
Выдумал тебя заново в себе,
Приютил тебя, лишенного крова,
И выпрямил тебе воздушную дорогу
В пустыне:
Прощай, путник!
Пусть сотни пустых посторонних песчинок
Обратятся в звезды,
Освещая колючую твою дорогу
И ночь, опустившуюся на голову дегтем.
Ведь и в твоей ночи увяла сирень?
Салам, Сохраб!
Это я оживил тебя, заставил говорить,
Услышал,
Что ты хочешь уйти,
И ничем не смог удержать.
Так ты и улизнул –
Упрямый мой, странный Пигмалион.
С миром , Сохраб!
Ты единственный, кого я любил всей душой,
Чей язык так сладко вращался
У меня во рту,
И капал гортанным грузинским медом
Персидский сахар.
И только минуту,
Пока не ускользнул из рук моих,
Только секунду – но все же
Ты был моим,
Единственным на этом свете,
Разгоняющим туман,
Проясняющим мозги,
И я летел за тобой,
Но ты исчезал отовсюду
Из этого мира
В другой.
И вот здесь, на безлюдном кашанском кладбище,
Я нашел, наконец, вещественное доказательство
Твоей жизни –
Могильную плиту с надписью:
«Идущий ко мне,
Ступай тише, сдерживай шаг,
Чтобы, не приведи Бог, не треснул
Хрупкий фарфор моего одиночества».
Эта узкая плита – дверь,
Ведущая к тебе,
Я нашел ее,
Но так и не смог открыть, –
Не взорвать, не ворваться,
Не открыть, и по воле Господней.
Я стою один в кашанской пустыне,
Где идет дождь,
Бормочу стихи,
И в голове моей с треском раскалывается фарфор...

Перевела Ирина Ермакова

Учитель арабского

Буду твоим учителем арабского,
Научу
Склонять
Люблю во всех временах.
Это легко —
В арабском нет
Грамматической категории
Времени,
И ничто
Не делится
На прошлое, настоящее и будущее.
В нем живет настоящее без прошлого
И прошлое без будущего,
Человек же подвешен за ноги
В их горящей
Черной печи.
( продолжение )

PORDENONE
Christ and Mary Magdalen
1532
Detached fresco
Galleria Franchetti, Ca' d'Oro, Venice

Замкнулся круг моей боли
Мое бытие вернулось в стихию
Стало легендой ракушек
Я возведен в сан крапивы
Колдовством обращен в камень
Гляди! Из моих карих глаз сочится мед
в моих пальцах блестит зеленая ящерка
Мелькает нежный рожок улитки
Я вернулся к себе как статуи
Чей голос чужим не слышен.

Эхо провидческих зовов
Звучит в пещере моей груди
Моя любовь темным ночным зверям.
Рухнул купол Содома
Но его бездомные птицы
Спят на моем плече
О этот сон тонкий как стебель
Из которого утром зацветет разум
Или рыдающая песня.

Перевод Г.Ратгауза

Спасибо blagoroden_don

Первая фотография Гитлера

А кто этот бутуз, такой прелестный?
Это ж малыш Адольф, чадо супругов Гитлер!
Может быть, вырастет доктором юриспруденции?
Или же в венской опере будет тенором?
Чья это ручка, шейка, глазки, ушко, носик?
Чей это будет животик, еще неизвестно:
печатника, коммерсанта, врача, священника?
Куда эти милые ножки, куда они доберутся?
В садик, в школу, в контору, на свадьбу,
может быть, даже с дочерью бургомистра?

Лапушка, ангелочек, солнышко, крошка,
когда на свет рождался год назад,
на небе и земле не обошлось без знаков:
весеннее солнце и герани в окнах
и музыка шарманки во дворе,
счастливая планета в розовой бумажке,
а перед родами пророческий сон матери:
голубя во сне видеть — радостная новость,
поймать его же — прибудет гость долгожданный.
Тук-тук, кто там, стучится будущий Адольфик.

Пеленочка, слюнявчик, соска, погремушка,
мальчонка, слава Богу и тьфу-тьфу, здоровый,
похож на папу-маму, на котика в корзинке,
на всех других детишек в семейных альбомах.
Ну не будем же плакать, господин фотограф
накроется черной накидкой и сделает: пстрык.

Ателье Клингер, Грабенштрассе, Браунау,
а Браунау — город маленький, но достойный,
почтенные соседи, солидные фирмы,
дух дрожжевого теста и простого мыла.
Не слышно ни воя собак, ни шагов судьбы.
Учитель истории расстегивает воротничок
и зевает.

Перевод с польского Наталья Астафьева

…Арлекин! — Так я Вас окликаю. Первый Арлекин за жизнь, в которой не счесть — Пьеро! Я в первый раз люблю счастливого, и может быть в первый раз ищу счастья, а не потери, хочу взять, а не дать, быть, а не пропасть! Я в Вас чувствую силу, этого со мной никогда не было. Силу любить не всю меня — хаос! — а лучшую меня, главную меня. Я никогда не давала человеку права выбора: или всё — или ничего, но в этом всё — как в первозданном хаосе — столько, что немудрено, что человек, пропадал в нем, терял себя и в итоге меня…
Вы сделали надо мной чудо, я в первый раз ощутила единство неба и земли. О, землю я и до Вас любила: деревья! Всё любила, всё любить умела, кроме другого, живого. Другой мне всегда мешал, это была стена, об которую я билась, я не умела с живыми! Отсюда сознание: не — женщина — дух! Не жить — умереть. Вокзал.
_______
Милый друг. Вы вернули меня к жизни, в которой я столько раз пыталась и все-таки ни часу не сумела жить. Это была — чужая страна. О, я о Жизни говорю с заглавной буквы, — не о той, петитом, которая нас сейчас разлучает! Я не о быте говорю, не о маленьких низостях и лицемериях, раньше я их ненавидела, теперь просто — не вижу, не хочу видеть. О, если бы Вы остались со мной, Вы бы научили меня жить — даже в простом смысле слова: я уже две дороги знаю в Праге! (На вокзал и в костёл.) Друг, Вы поверили в меня. Вы сказали: «Вы всё можете», и я, наверное, всё могу. Вместо того, чтобы восхищаться моими земными недугами, Вы, отдавая полную дань иному во мне, сказали: «Ты еще живешь. Так нельзя», — и так действительно нельзя, потому что мое пресловутое «неумение жить» для меня — страдание. Другие поступали как эстеты: любовались, или как слабые: сочувствовали. Никто не пытался излечить. Обманывала моя сила в других мирах; сильный там — слабый здесь. Люди поддерживали во мне мою раздвоенность. Это было жестоко. Нужно было или излечить — или убить. Вы меня просто полюбили…
_______
…Люблю Ваши глаза… Люблю Ваши руки, тонкие и чуть-холодные в руке. Внезапность Вашего волнения, непредугадан-ность Вашей усмешки. О, как Вы глубоко-правдивы! Как Вы, при всей Вашей изысканности — просты! Игрок, учащий меня человечности. О, мы с Вами, быть может, оба не были людьми до встречи! Я сказала Вам: есть — Душа, Вы сказали мне: есть — Жизнь.
_______
Всё это, конечно, только начало. Я пишу Вам о своем хотении (решении) жить. Без Вас и вне Вас мне это не удастся. Жизнь я могу полюбить через Вас. Отпyстите — опять уйду, только с еще бoльшей горечью. Вы мой первый и последний ОПЛОТ (от сонмов!) Отойдете — ринутся! Сонмы, сны, крылатые кони… И не только от сонмов — оплот: от бессонниц моих, всегда кончающихся чьими-то губами на губах.
Вы — мое спасение и от смерти и от жизни. Вы — Жизнь (Господи, прости меня за это счастье!)
_______
Воскресение, нет — уже понедельник! — 3-ий час утра.
Милый, ты сейчас идешь по большой дороге, один, под луной. Теперь ты понимаешь, почему я тебя остановила на: любовь — Бог. Ведь это же, точно этими же словами, я тебе писала вчера ночью, перечти первую страницу письма.
Я тебя люблю.
Друг, не верь ни одному моему слову насчет других. Это — последнее отчаяние во мне говорит. Я не могу тебя с другой, ты мне весь дорог, твои губы и руки так же, как твоя душа. О, ничему в тебе я не отдаю предпочтения: твоя усмешка, и твоя мысль, и твоя ласка — всё это едино и неделимо, и не дели. Не отдавай меня (себя) зря. Будь мой.
Беру твою черную голову в две руки. Мои глаза, мои ресницы, мои губы (о, помню! Начало улыбки! Губы чуть раздвинутся над блеском зубов: сейчас улыбнетесь: улыбаетесь!)
Друг, помни меня.
Я не хочу воспоминаний, не хочу памяти, вспоминать то же, что забывать, руку свою не помнят, она есть. Будь! Не отдавай меня без боя! Не отдавай меня нoчи, фонарям, мостам, прохожим, всему, всем. Я тебе буду верна. Потому что я никого другого не хочу, не могу (не захочу, не смогу). Потому что тo мне даешь, что ты мне дал, мне никто не дает, а меньшего я не хочу. Потому что ты один такой.
________
Мой Арлекин, мой Авантюрист, моя Ночь, мое счастье, моя страсть. Сейчас лягу и возьму тебя к себе. Сначала будет так: моя голова на твоем плече, ты что-то говоришь, смеешься. Беру твою руку к губам — отнимаешь — не отнимаешь — твои губы на моих, глубокое прикосновение, проникновение — смех стих, слов — нет — и ближе, и глубже, и жaрче, и нежней — и совсем уже невыносимая нега, которую ты так прекрасно, так искусно длишь.
Прочти и вспомни. Закрой глаза и вспомни. Твоя рука на моей груди, — вспомни. Прикосновение губ к груди ‹…›
Друг я вся твоя.
_______
А потом будешь смеяться и говорить и засыпать, и когда я ночью сквозь сон тебя поцелую, ты нежно и сразу потянешься ко мне, хотя и не откроешь глаз.
М.

Для hoddion


Странник в Серафимо-Дивеевском женском монастыре 1904 г.


Богомольцы, идущие в Серафимо-Дивеевский женский монастырь

(фото - Максим Дмитриев)

www.davidburdeny.com

via sarda_sarda

ПОРТРЕТ А.

Зайдет речь об Атлантике, со всех сторон: Океан! «Океан!» И возведут в потолку свой внутренний взгляд.
Но зародилась на земле и другая жизнь, тщедушная, жалкая, вроде крысиной: еле слышное хрум-хрум, и то не всегда различишь, шерстинки, топоток – и снова все стихло. Жизнь А. – одна из таких незначительных жизней, но и она – Океан, Океан, и к тому же в движении, а куда лежит его путь? И его «я» загадка.
*
Он думает, где же его жизнь: иногда ему кажется, что все еще впереди, реже – что жизнь прошла или проходит сию минуту, но впереди – все-таки больше. Он ее крутит-вертит, направляет, примеряет. Но не видит.
И все же это и есть его жизнь.
Не совсем пустота, а прозрачность, нет, не прозрачность – стрела, а еще ближе – воздух.
*
С возрастом он стал искать свою юность. Ведь он на нее рассчитывал. Он ее все еще ждет. А ему скоро умирать.
*
Другие не правы, это точно. Но ему-то, ему как жить? Вечно нужно действовать прежде, чем разберешься…
*
До порога отрочества он был шар, герметичный и самодостаточный, своя собственная компактная и неспокойная вселенная, куда не входили ни родители, ни любовь, ни одна вещь – ни их внешний облик, ни сам факт их существования – если только эту вещь не обращали против него. Его в самом деле не любили, говорили, что он никогда не станет человеком.
Ему, определенно, было на роду написано жить в святости. Путь его уже в то время был из самых редких. Питался о, как говорится, крохами, никогда не уставал, довольствовался малым, сидел на скудном, хоть и неизменном пайке и ощущал внутри себя ход дальних составов с неизвестным грузом.
Но врачи накинулись на него с навязчивой идеей питания и естественных потребностей организма и услали в далекие края, в чужеродную толпу вонючих деревенских гаденышей и отчасти сломили. Совершенный шар прирубцевался, и цельность его ощутимо пострадала.
*
Отец его всегда стремился к одному – устраниться. Никогда не высовывался. Осторожность и еще раз осторожность, а нрав был у него ровный и невеселый. Порой отец испарялся – как пятно стерли. Бывали у него и жуткие, мучительные приступы раздражения, но случалось редко, как у слонов, которые годами сдерживаются, а потом впадают в ярость из-за пустяка.
*
Разъять его шар помогали, кроме прочего, холод и северный ветер, суровый владыка этих безукоризненно плоских земель, скользящих по ним как бритва.
Никогда не взывали в нем к радости.
*
В полном покое, в шаре. В полном покое, в неспешности; он вращается с силой. Инерция, сдержанность, самообладание. Та особая устойчивость, которую встречаешь у дурных привычек или болезненных состояний.
*
Толстые губы Будды, закрытые для хлеба и слов.
*

Итак, шар перестал быть совершенным.
С утратой совершенства приходит пища – пища и понимание. В семь лет он выучил алфавит и начал есть.
*
Его первые мысли были о сущности Бога.
Бог есть шар. Бог есть. Само собой. Он должен быть. И совершенство есть. Он и есть совершенство. Из всего сущего только его можно понять. Он есть. Еще он огромный.
*
Шли года, а он не сводил глаз с внутреннего водоема.
*
Все, что связано с Богом – природа. Все мимолетное – природа. Пресуществление – природа. Чудо – природа. Чудо и парение. Совершенная радость. Слияние в любви – природа. И раскрепощение душ.
*
Наша история – грехопадение человека. Наша история – это как потеряли из вида Бога. Наша история - как нас наказали. Крест, наши беды, наши старания, и то, как нам тяжело подниматься, наши надежды.
Вот наша история и объяснение нас.
*
Испанцам нужна идея греха и образ Христа-мученика, жертвы самой страшной несправедливости и жестокости, какая только возможна: не будь у них этого волнующего спутника, испанцы, народ, созданный для трагедии, не стали бы тем, что они есть; вот так и А. были необходимы понятия утраченного рая и греха.
А. – человек после грехопадения.
( Read more... )