система этого города, размещенная внутри души самым таинственным образом, словно слепок или забытое местоимение, давно утратившее смысл: когда нет возможности говорить больше "мы", но и "я" получается куда меньше, чем сумма вокруг происходящего; система этого города давно уже разбила любые мои надежды понять закономерности течения ее вод и опускающихся с горных вершин ветров — словно остывающий фондю-сыр, сдобренный молодцеватым йодлем в ресторанах для туристов, и отгороженный от остального мира неизменно крепкой банковской схемой.

впрочем, только слова, как и те, что так уверенно наполняют мой день многоязычием заученных фраз и заранее расчитанным ходом разговора: иногда мне кажется, что я выстраиваю свои предложения ровоно так же, с лаконичностью и верностью математической формулы, машинно понимая необходимость той или иной запятой.

хотя все же нет, я полагаю.

на холме, забираясь еще выше, стоит костел, где легкой прохладой чарует взгляд орган, а трубы его затем симметрично повторяют колонны. потом рядом площадка. чуть ниже -- кафе и легкое пиво. ветер треплет волосы, как раньше это делала своей рукой ты, а женщина за соседним столиком холодно рассекает взглядом мои губы.

куда лучше, получается, на набережной: выстрел забытого на мачте паруса, да хриплые утки, подменившие здесь чаек. все равно ветер и редкой прохлады начало лета. я запахиваю куртку и сажусь на скамью, подставляя выгорать небритые щеки.

волны набегают устало, пеной врываясь сквозь стоки в каменном парапете, — словно пытаясь схватить за ногу и навсегда увлечь за собой. впрочем, я не верю, что здесь есть русалки, но только прозрачная вода, и изогнутые лебединные шеи. потом ветер дует в спину, ускоряя шаг, а затем обжигает снова лицо, как неведомый гончар, что лепит из убегающих прочь, уносимых бризом слов мрамор.

впрочем, теперь я уже знаю, что именно жду тут, рядом с заколотой Элизабетой. оттого поступки оказываются все сильнее и последовательнее, а ответ... ответ, безусловно, именно таким, как я и ожидаю. потом еще минута тишины, кусочки мозаики вдруг встают на свои места, а электричество загорается особенно яркой панорамой из гостиничных завтраков на поднебесном и стеклянном этаже, пересекая мгновенно все мои вечные дни здесь:

The auctioneer cleared his throat. Oedipa sits back, to await the crying of lot 49.

я знаю.