воздух часто похож на застывшее стекло, стеклянный купол даже, которым это междугорье кто-то сильный навсегда накрыл так, чтобы никуда больше мне отсюда не исчезнуть.

в ванной комнате в гостинице старая трубка с дискового еще какого-нибудь удивительным образом огромного телефона или и вовсе из старых желтых телефонных СССР-будок — потрепанный-разбитый пластик, впечатавшиеся отпечатки пальцев, модный стиль retro. хочется снять с рычажка, словно отпустить курок, снять и сказать: "Ало, Смольный". у каждого ведь свой?

карта, выпущенная из рук, падает, переворачиваясь, как в старом замедленном кино, на пол — и ты успеваешь загадать: "рубашкой вверх". ромбы ее, уменьшаемые затем линиями, рассеченные потом ромбами... орнамент, который приносит удачу?

загаданное вдруг исполняется, и ты ожидаешь продолжения. но будет ли? сможет ли? возвращение первого сторицей определенно вызывает сомнения, как переломленный экран телевизора, что отражал еще мгновение назад пустоту, как оказалось, реальности.

застывает выдавленный в маске взгляд. пробирается холод по телу, цепеня движения. последний шаг всегда определенно сложнее. и ты смотришь в это зеркало все еще с тщетной надеждой увидеть там ответ. но амальгама не пропускает крохотные лучики зрачка.

здание все еще похоже на гробницу. каждый обеденный перерыв я выхожу вниз, к стелле: мы виделись часто, потом расстались. теперь... теперь на улице прохладно, и редкие людские фигуры в оседающем тумане выглядят словно плоские и бумажные, закрепленные канцелярским клеем на неоконченной апликации.

слова вновь вьются бесконечной нитью, расслаиваясь постоянными благодарностями и вежливостями — язык дискуссии на 70% состоит из фраз-повторов, что чем не самые прочные стены?

иногда я размениваю кофе-брэйк на продолжение такой же нити, но чаще просто ухожу в случайное другое крыло, выстраивая лабиринт коридоров позади себя непробиваемой стенкой.

еще... еще Ульма в этот раз не приехала, и алкогольное опьянение оттого сильнее и быстрее протискивается внутрь, вдавливая меня в этот вращающийся аттракцион. а еще вечером я смотрю по TV фильм, в котором солдаты миссии ООН приводят в исполненние смертную казнь через повешение — чем, то есть, не ирония судьбы?

как бы там ни было, впрочем, мне всегда нравилось здесь: озеро вместо моря, но занесенное среди высоких каменных стен — так оно увеличивает многократно собственное водоизмещение и значимость. плюс змея набережной и нежные изгибы мостов, перемноженные впридачу на трамвай, что уж конечно всегда придает географии только дополнительное vintage-очарование. и белые шапки там, где иголками холод в легкие.

теоретически, кстати, на набережной можно жить — и кто-то даже умудряется так и делать. я же, однако, просто облокачиваюсь о каменный парапет, соединяя собственный взгляд с нерушимой плоскостью воды: получается, выходит, арктангенс любви.

или русская грамматика г-на Смирновского.