_raido

я очень люблю моменты, когда реальность не совпадает с привычным представлением о ней.
нашла хороший пример.
что общего у пятерых человек на этих фотографиях?
(кое-кто из моей ленты сразу поймет, еще кто-то наверняка бывает на сайте, с которого они утащены, а остальные - предположите хотя бы)
вечером или завтра напишу, что; открою комменты и поставлю ссылку на первоисточник.

А я пожалуюсь: холода.
Чего мне терять, я смелый. Стою над рельсами, как дурак, держу сам себя в охапке, господень бережный черновик – китайская тушь на белом, впечатан в полупустой вокзал без варежек и без шапки. Я косноязычен и одинок, я прост, как товарный поезд, как черный провод, как белый дым, как завтрашнее похмелье. Мне можно сесть и сказать: вот тут – мой личный северный полюс. И небу грозить кулаком с земли, и рот набить карамелью.

Другие люди спешат домой; я медлю – совсем не греет, что дом поблизости, и внутри меня ожидают трое: ночной свистящий водопровод, замерзшая батарея, письмо под подушкой, - и на полу лежат мишура и хвоя. Другие делают вид, что все изменится ровно в полночь, им чуточку страшно сидеть и ждать, они и не ждут как будто; а мой адресат – он надежней всех, он знает меня и помнит, и я пишу ему каждый год с тех пор, как выучил буквы. Я слышу: мчатся в глухой ночи его золотые кони, полозья крошат вчерашний лед, и холод ползет под куртку; и снег его встретит на полпути, и мягко прильнет к ладоням, и вспыхнет, как тополиный пух от брошенного окурка.

Я знаю, слышите, - он придет ночным неподкупным стражем, он скоро будет – для тех, кто ждет, надеется и не дремлет, он встанет рядом в холодной мгле, посмотрит в небо и скажет: позволь моим людям уйти со мной! – и посохом стукнет в землю.

Рабочий журнал переименован в severniy_gost.

мой внутренний подросток сидит перед сломанным микрофоном, слушает полярный белый шум из колонок, клянчит синтезатор, чорный корсет и тяжелый красивый перстень на указательный палец. по поводу перстня мы уже договорились, а все остальное лирика.

я ему поставила Guitar Pro и Sound Forge, пусть разбирается.

друг Г. (всех моих друзей зовут какими-то неприличными буквами) вчера подарил моему внутреннему подростку плеер, пусть теперь шляется по улицам и слушает рыжую Елену Фосси.

где бы мне найти человека с таким объемом легких, чтобы мог секунд сорок пять тихонько дуть в горлышко полупустой бутылки.

оказавшись на Synthetic Snow VII, впала в эстетический экстаз от Roman Rain.
двадцать семь лет девочке, однако.

Новогоднее предложение! Литературно-поэтический вечер. Тридцать восьмой (страшно подумать!) выпуск альманаха "Конец Эпохи". Начало в 18-00. Вход свободный! Феликс Максимов felix___ Тим Скоренко nostradamvs а также тексты нового выпуска в исполнении Татьяны Головкиной (las_i_vsio), Марии Кустовской (mahyak), Марии Плешковой (marguitt) Культурный центр имени М.Волошина Москва, Новодевичий пр., д. 10 (м.Спортивная) 10 минут от метро, дом перед набережной напротив Новодевичьего монастыря. Тел.: 247-1998/0164, 945-3245 (схема)

нам с другом Б. давеча снова встретился толстенький высокодуховный вьюноша. на этот раз другой, постарше - сказал, что тридцать пять годочков. то есть, мы стояли спокойненько, а он сам пришел.

высокодуховный вьюноша желал общения и не закрывал рот двадцать минут кряду, живописуя свою чудесную гармоничную жизнь, отдых в турции, бога внутри и возможность пить ненастоящее бутылочное крушовице по шестьдесят пять рублев. вот видите, видите! мне одного предложения хватило, а он двадцать минут разливался соловьем и явно недоумевал, отчего мы с другом Б. еще не лежим у его ног в глубоком обмороке от восхищения.

а я ведь на улицу вышла случайно, потому записную книжку с собой не брала и не могла позвонить проф. Инъязову, дабы сдать вьюношу Истинному Учителю Истины в качестве какого-нибудь биоматериала.
впрочем, можно было бы отдать его какому-нибудь условно трезвому патологоанатому, дабы вьюношу вскрыли по всем правилам и научно доказали, что никакого бога у него внутри нет, а есть скелет, кишки и полупереваренный трупик гамбургера.

когда крушовице у вьюноши подошло к концу, он задумался о высоком, но не замолчал. он, видите ли, сказал, будто так хорошо ведет себя в соответствии с божьим замыслом, что позволяет себе не думать о боге, совершая поступки. ну, там, когда зубы чистит, на работу едет, сардельку кушает и все такое.
нет, правда, он так и сказал - "поступки".
( дальше неприлично )

Вышел 38-й и последний в этом году номер литературного альманаха "Конец Эпохи"
Сайт альманаха - www.ri-print.ru	В номере: Витражи Патриархов Елена Касьян (pristalnaya), Дана Сидерос (lllytnik), Евгений Сусоров (Эжен) (robespierre011), Светлана Дильдина (kolonok) Casus Belles-lettres Тим Скоренко (nostradamvs), In Memory Сергей Лещина Сказки Миров Феликс Максимов (felix___), Эли Бар-Яалом (Хатуль) (imenno), Сергей Стрелецкий (streletsky)
Художники - Екатерина Елисеева (teawind), Юлия Меньшикова (ukiriki), Елена Ремизова (Ильче) (ilyushka). Обложка - Мария Кустовская (mahyak)

на Ленинском проспекте есть спортивный магазин, а в магазине том есть манекены, мальчики и девочки.
девочки самые обыкновенные - изящные стервочки с острыми скулами и отсутствующими лицами.
но мальчики, мальчики!
подойди ко мне такой знакомиться на улице - я бы позорно сбежала, покусав себя в процессе за локти, но твердо решив не связываться. они там очень красивые. очень. как геттингенские студенты. как самоубийцы из французского кино. голубоглазые, с правильными чертами, с выражением болезненного удивления на лицах. увидев такого мальчика, можно уверенно сказать, что он учится на философском факультете, пишет стихи, принимает антидепрессанты, и обязательно когда-нибудь прыгнет с крыши.
интересно, кто их таких придумал.

а у меня есть старшая подруга, которая поздний ребенок.
то есть, матушке ее крепко за шестьдесят. солидная, печальная дама со склонностью к ипохондрии.
и вот однажды навещает подруга родителей - и видит: мама в спортивном костюме, мокрая, как мышь, яростно крутит педали велотренажера.
- дорогая, - говорит она своим густым трагическим голосом, как только дочь появляется на пороге, - дорогая, случилось ужасное, я перестала влезать в похоронное платье!
эта достойная леди еще в советские годы купила через десятые руки темно-синее французское платье сорок шестого размера, и оно было так прекрасно, что представить себя в нем, кроме как в гробу, оказалось решительно невозможно.

не спи; я видел – они идут за мной по пустым дворам,
не открывай им, они несут отравленное вино,
брусничный глянец, холодный дым, сквозняк из непрочных рам.
поди во двор, принеси воды и белое полотно.

останься рядом, закрой окно, мы сможем дождаться дня.
молчи, заваривай крепкий чай, гони ледяную жуть,
держи меня за руку, что уж там, давай, убеди меня,
что стоит только открыть глаза – и станет как я скажу,

что враг, ожидавший меня внизу, раскаялся и ушел,
что будет вдоволь счастливых дней, а горя наперечет,
что дом из крепости стал тюрьмой, а это нехорошо.
давай, расскажи мне, какая жизнь сквозь пальцы мои течет,

какую музыку с поводка спускает безглазый брайль,
какие гончие в тростниках берут мой горячий след…
я все закрыл на старинный ключ, закрыл и забыл пароль,
и вытер слезы, и сделал вид, как будто меня здесь нет.

и вот притворяюсь, что налегке чеканю привычный метр,
что вынес сердце из темноты, что вышел добыть огня,
что кровь моя тяжелей воды из темных кастальских недр,
что ключ поныне ношу с собой.
и кто обвинит меня.

я, кажется, в двадцатый раз за ночь начинаю писать этот пост.

иногда, видя, что выпускают на свет и выносят на чужой суд разные люди, я исполняюсь восхищения, сожаления и тревоги: если бы это жило в моей голове, я бы его спрятала как можно дальше и ни с кем не смогла бы разделить.
я бы носилась с этим, как вор с великим сокровищем. или как ипохондрик со своей межреберной невралгией.
я бы его переживала одна, и молча, и бесконечное множество раз.
и чего бы я точно не смогла, что вовсе не мое, – это жест безразличного доверия – отдать в любые руки, наугад, на кого Бог пошлет.

увидела «Искупление», даже не буду думать, хороший или плохой фильм.
теперь не стану читать Макьюэна, боюсь найти пустое место там, где эвакуация из Дюнкерка в сороковом году, нормандские фиолетовые ракушки на мертвом песке.
так выглядит смерть целиком, так показали Иоанну Богослову, наверняка же –
дюны, мертвые корабли, люди, люди, люди, разные, будто прихваченные серым инеем лица всего старого света, чортово колесо крутится, солдаты взгромоздились на детскую карусель, небо и море, черно-белый Габен говорит со стены «Tu as de beaux yeux, tu sais», белого домика с синими ставнями больше нет, есть только серовато-желтый перламутр повсюду, и все это видит мальчик, который не должен был попасть на войну, в бетономешалку вообще никто не должен попадать, но он главный герой, дело особенное; у него осколок в груди и сепсис, он ходит и разговаривает, но умрет к утру,
одним планом, без монтажа, пять минут.

есть человек, который снял всю смерть за пять минут.
его зовут Джо Райт, он старше меня на десять лет.

вот такие дела у нас, не поверишь, хороший мой:
кто бесстрашно прошел через осень вброд, тот умрет зимой,
будет скошен ржавой косой под корень - в обоих домах чума.
и спасаться нынче не стоит, все выходит мартышкин труд.
неожиданностей не будет: в последней серии все умрут,
второстепенный уйдет в запой, а главный сойдет с ума.

переправа закрыта до лета, беженцы ищут брод,
а ты ничего не ищи, не надо, послезавтра здесь будет лед,
две монетки зажми в кулак – и вперед, пора уже.
снег похож на чистую марлю и проколот сухой травой.
ветер жжется, и звездно, и ты стоишь с запрокинутой головой,
ты как будто немножко гагарин и слегка генерал карбышев.

вот такие дела, мой хороший, за что мне тебя жалеть,
улыбнись, мой хороший, я тоже не знаю, чем будет смерть -
беспокойной рифмой, бессонной ночью, коротким всхлипом.
половина седьмого, - сказал прохожий с подозрительной хрипотцой,
пробирает дрожь, и чернеют ветки, и хочется спрятать лицо,
отговариваясь ерундой вроде осени украины гриппа

послушай, вот этот маленький город на южном урале
совсем не страшный. там есть магазин «продукты» и отделение внутренних дел.
там было холодно в мае, конечно, там крали и убивали,
и каждый второй сидел,
и каждый третий, когда напьется, пытается оправдаться.
смотри, какие спокойные лица.
они могут спиться, повеситься, утопиться,
но совсем не умеют бояться.( Read more... )

Поеду в Нескучный сад где-нибудь к половине шестого.
Меня там можно ловить.

Странные человеки рядом водятся иногда - они считают, что настоящая жизнь - это поймать и отрефлексировать ВООБЩЕ ВСЕ, что хотя бы краем коснется сознания. Наполненность бытия и душевная работа, ага.
А некоторые вот ступеньки считают, на трещины асфальтовые не наступают и закрытые двери проверяют по десять раз. И мне, если что, вероятно, лучше будет двадцать раз проверить, выключен ли у меня утюг. В силу несколько иррационально устроенной думалки.
До станции Ильинская от моего дома тысяча восемьсот шагов, кстати.
Ужасен мир без Неназываемого, воистину ужасен, лучше стопиццот обсессий, чем непрерывные подозрения в адрес мироздания; это я вам как городской житель с пониженной тревожностью говорю.

Ну вот. Я, как положено, опять о любви о работе.
Там готика.
http://nothern-guest.livejournal.com/10746.html#cutid1
Там вот эта вот вещь -



- и процесс ее создания в фотографиях.
Всем смотреть.

В рабочем жж добрались наконец до моей любимой птицы. У нас есть штуки, на которые нравится смотреть, есть штуки, которые хочется потрогать, а есть такие, которые увидишь - и думаешь: если у меня такой не будет - умру прямо тут.
Мне, конечно, умереть не дали. И теперь если я не ношу эту птичку на себе, то с собою ношу.

как моя дженни ходила по росам босая,
бусы низала в четыре ряда, на углях плясала,
время шло к сентябрю, а ей-то какое дело -
пила и пела, спала с кем хотела,
глядела вполглаза, любила вполтела,
потом совсем улетела.

дженни дразнит меня каждый август,
да так, что я уже заикаюсь.
то у порога рассыплет бисер,
то среди ночи зовет как будто, куда-то тянет,
видно, в такие дали, в такие выси,
что если трезвый - без слез не взглянешь, живым не встанешь.
то постучит, то на гвоздик повесит четки,
то свое имя соломинкой пишет в пыли,
то запоет о желтой подводной лодке
так далеко, еле слышно, как будто снится, совсем вдали.
дженни, не надо, я пью две недели, за мной пришли.

я просыпаюсь мертвым четвертый август,
осень за дверью, осенью будет еще темней.
была бы дженни, колокольчик бы положила на подоконник,
снизка зеленых бус разлетелась бы по ступеням,
мы бы проснулись в одной постели.
я ведь не знаю, как ее звали на самом деле,
кто был я такой, чтобы смотреть в ее паспорт,
кто я такой теперь, чтобы каждое лето в память о ней
вешать на грудь невесомый колючий орден -
сухой репейник.