Моя жизнь – это поэтическое недоразумение.
Девочки с нарисованными усиками, мальчики в пачках,
любовницы из картона и любовники из смятых салфеток, взятых в придорожных кафе.
Ни одного мужчины по стоечке смирно, которого можно было бы полюбить
и ни одной женщины, хоть отдаленно напоминающей Мадонну, которой можно было бы себя посвятить.

Только образы с потекшей тушью, на низком каблучке в черных пиджаках.
Предполагается, что у них мягкие губки, сильные бедра и тонкий слой кожи,
то есть та самая чувственность, что появляется после тридцати и сводит все разговоры к слову «ах».

У них любимые поэты – бабники, а поэтессы не входу. У них в смсках мальчики и ни разу за последние пять лет – слово «люблю». У них зеркала маленькие и слишком много «но». Они только образы и их невозможно любить, потому что постоянно возникает вопрос «что?».

На них смотришь как собака на объедки после чудесного стола. Их хочешь, как актеры хотят реплик, голодные – хлеба, а нищие – умереть раньше, чем придет зима.

И если раньше я мучалась перед покупкой коньяка, во время его употребления и после. То, сейчас я мучаюсь только после. В период «до» и «во время» меня это безумно радует.

Уехала в Питер, там посмотрела «Царя», сходила в Эрмитаж и три часа просидела в залах искусства Франции конца 19 начала 20 века, съела три пасты в IL Патио и вернулась.

В понедельник ходила в книжный магазин и сидела в Шоколаднице, наслаждаясь обществом приятной, очень приятной дамы. Вчера случайно попала в Сатирикон на Короля Лир, немного расстроилась от мысли о «не спасении души», вернулась домой и легла спать.

Сегодня хочу привести в порядок свою хижину и себя. Прочесть неприличное количество страниц в приличном количестве книг. Сделать добрую сотню пометок, написать учебную статью и план дипломной работы. Сегодня я хочу отвлечься от того, что было вчера и не думать о том, что будет завтра.

Нервный спазм находит на нервный спазм, а я улыбаюсь, довожу девочек до слез и сама таю от такого количества любви.

Что ни говори, а жизнь соком апельсина капающего на рубашку сводит с ума, радует и улыбает.

Я счастлива. Я не одна.

Настал тот день, когда я готова сказать, что не хочу больше любить Вас, а Вы готовы ответить, что не хотите больше этой любви.

Возникает подозрение, что, когда я отворачиваюсь, люди начинают посмеиваться надо мной. Но проверить это я не могу, потому что, каждый раз, когда я поворачиваюсь обратно, они снова делают серьезные лица.

Кажется, что руки в крови, но на самом деле они в акриловой краске. В моей красной квартире красные пятна красной краски. Чего еще ждать от девушки, которой нет двадцати пяти?

Все предполагают разные разности, но на самом деле – никакой личной жизни и желание выплеснуть себя из себя (что тоже, кстати, происходит не от особой любви).

Чем больше я пытаюсь творить, тем больше я ненавижу себя за бездарность этих попыток. Мне необходимо себя реализовывать, потому что, не делая этого, я умираю. Но, реализовываясь, я начинаю истязать себя так, что лучше уж было сразу приставить дуло к виску – не мучатся и не мучить других.

Человек создающий, как родитель, должен бесконечно любить созданное им, а я это ненавижу. Хуже того, я начинаю ненавидеть себя за каждую единицу, созданную мной. Я не могу ее не рождать, но и жить с ней тоже не могу.

Это хуже, чем суши с сухим рисом и кофе с взбитыми сливками из баллончика.

***
Иногда лучше отрезать палец, чем долго и мучительно умирать от заражения крови.

***
Любовь убили. Ха.

Наверное, иногда нужно себя побеждать.

Ела малосольные огурчики, перечитывала Макиавелли "Государь" и продолжала тихо себя ненавидеть.

Сидела в ванной комнате, делала эпиляцию, пила малиновое вино со льдом, медленно курила и тихо себя ненавидела.

Я напоминаю себе Алису в стране чудес: «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!».

Моя Прекрасная Е. говорит мне:

- Маша, зачем ты всем этим занимаешься? Зачем ты тратишь себя на все это?
- Не знаю, - пожимаю плечами я.

И всё это, конечно, восхитительно. И то, что она спрашивает у меня, и то, что я не знаю, что ответить. Но это ничего не меняет, потому что я стою на месте. И даже ее слова не могут переменить всё происходящее вокруг меня. Я залезла в болото своих комплексов и неуверенностей, а делаю вид, что погрязла в нехватке времени и сна.

Я думала о том, что значит «быть» и «казаться». Сейчас я начала казаться не только другим, но и самой себе. В этом нет ничего депрессивного (если кто-то мог так подумать), в этом нет ничего грустного и печального. Это просто факт, который даже не коробит меня. Он просто есть, как есть записная книжка, звонки, планы, числа, бутылки воды и кусочки пирога.

Иногда я чувствую в себе невероятную силу. Я приподнимаю время за грудки и говорю: «Слушай сюда». В этот момент не я принадлежу ему, а оно служит мне.

Время.

В песочных часах, поставленных перед лицом, которое от усталости положила на стол, как на плаху, оно медленно и раздирающе. А во дворе, где играют дети, оно незаметно и прекрасно.

Мое время.

В красивых женщинах, интересных книгах, бездарных делах, в пошлых шутках, в несказанных словах, в моих наручных часах, которые остановились на чужой руке, в лавках с фруктами, в именах, которые невозможно запомнить, и в двух словах, которые я произношу каждое утро. Мое время в моих руках.

За всё это время мне не пришло ни одного резюме. А я повторяю про себя три слова – воспитанность, скромность и такт, пью колу из стеклянных бутылочек и не хочу ни с кем ссорится.

Вчера мне показалось, что весь следующий день я буду валяться в кровати, схожу в кино, пообедаю и снова уложу свою тушку под одеяло, но в несколько секунд, прочитав задание по тележурналистике, я поняла, что этого не будет ни завтра, ни послезавтра, ни ближайшие две неделе.

Собираюсь в книжный, чтобы потратить последние деньги на Эйзенштейна, Лотмана и Муратова.

Знаете, моя жизнь напоминает мне процесс перехода от кадра к кадру.

Ищу хорошую девушку. Резюме отправлять на petr-masha@ya.ru

Нырнул и не вынырнул. Только не подумайте, что издох.

Да нет, это все не так важно. Состоявшиеся – не состоявшиеся, бедные – богатые, добрые – злые, да какие угодно, больные – здоровые, слабые – сильные, робкие, милые, отвратительные и паршивые.

Гнилые
мысли
у меня.

Дайте белый лист бумаги псевдо журналисту, он обязательно напишет вам о том, чего другим не понять, о высоком и важном.

«Белый лист бумаги – это дверь, за которой прячется прекрасный, неизведанный мир. Войти в него, значит, изменить свою жизнь раз и навсегда», - напишет он.

Дайте белый лист бумаги художнику, он нарисует девушку в неглиже, а в правом нижнем углу напишет какой-нибудь нецензурное слово. Не примут – скажет, что он Гоген своего времени. Примут – будет пить дорогое шампанское, и соблазнять не менее прелестных девушек, чем на его картине.

Дайте белый лист бумаги мне, и меня даже на оригами не хватит. Максимум – самолетик, не способный пролететь двух метров. Или лучше, я испишу его бездарными стихами а-ля

Ничего нет,
Только поэтическое мясо вокруг меня.
Сегодня вы надели платье,
А на завтра я чуть-чуть не застрелила себя.

И, о, Боже мой, Вы представляете себе эту картину? – я прихожу впервые на семинар по тележурналистике (а я ведь вовсе не журналист, я даже не пиарщик – я оригами сделать не могу) прихожу и начинаю размышлять над тем, что есть белый лист бумаги.

Мне, было, пришла в голову дельная мысль, что это только кажется, что большой человек в маленькую дверь пройти не может, в то время, как маленький человек, в любую, даже самую большую дверь, пройти может всегда. Мне пришла в голову мысль, что это только кажется, потому что чем больше человек, тем больше и лист, один, второй, третий – вот тебе и Мастер, вот тебе и Маргарита. А чем меньше человек, тем и белый лист меньше. Сначала А4, потом какой-нибудь блокнотный, а потом и вовсе туалетная бумага, которая никому не нужна, потому что у всех своя имеется, к тому же не такая, как у тебя, однослойная и жесткая, а трехслойная и мягкая.

Мысль посидела рядом, внимательно меня изучила и ушла. Я ей в след бросила:
- Мысль, Мысль, куда же ты теперь от меня?
- Я к псевдо журналисту, а ты сиди, делай самолетики из белой бумаги и вспоминай меня.