Пощады не будет

Глава 33
В школе было пустынно. Захлопнув за собой дверь класса он постоял буквально секунду, прислушиваясь, но вокруг –и вокруг него, в рекреации и коридорах школы царила полная тишина. Тишина сгустилась вокруг него, но сейчас ему было легко и спокойно. Он не уловил момент, когда ощутил внутренний покой, да это было и неважно.

Он смахнул слезу легким движением руки. Он сам не знал, откуда взялись эти совершенно ненужные слезинки, но не стыдился их. Улыбнувшись внутренним мыслям и размахивая портфелем как первоклассник, он стал быстро и стремительно спускаться вниз по лестнице. Что-то неприятное и тяжелое, что долгое время накапливалось внутри него растворилось, исчезло и больше не мучило его, не лежало на душе почти невыносимой тяжестью. Ему было легко.

Артем стоял на первом этаже, около лестницы, почти забившись в темный угол рядом с высовывавшейся оттуда рукояткой швабры.
Увидев его, Артем выскочил из своего укрытия и бросился к нему.
Мальчик обхватил его и разревелся, плотно прижавшись и вцепившись в него руками, словно ища защиты и боясь отпустить, разжать руки. Плечи Артема вздрагивали и он самозабвенно ревел.

-ну все, успокойся, - сказал он тихо и присел, их лица оказались друг напротив друга. –Что ты ревешь как маленький? Обидел кто-то опять? Ну пойдем посмотрим, кто там у нас обижает первоклассников. Он улыбнулся и сам удивился той нежности, которая всколыхнулась у него в душе при взгляде на плачущего мальчика, трогательно вздрагивающего плечами.

Артем машинально улыбнулся и стал размазывать кулаками слезы по щекам, покачав отрицательно головой. –Никто меня не обижал, все хорошо. – Я тебя тут ждал. На каждой перемене подходил к твоему классу, а ты ни разу не вышел. Я слышал, что ты пришел в школу сегодня.
Мальчик все еще всхлипывал, но слезы понемногу останавливались и сквозь влажную пелену на глазах Артем начал виновато улыбаться, будто стесняясь своих слов и своего внезапного порыва, когда он бросился из-под лестницы.
- я тебя ждал, - сказал Артем, всхлипнув еще раз.
- Вот видишь, дождался. Вот он я. Никуда не делся, живой и здоровый.

Артем опять прижался к нему и тихо пробормотал – тебя слишком долго не было.
-но теперь-то я есть, правда, - утвердительно ответил он, вставая. –Извини, я и правда не выходил сегодня из класса. Настроение совсем дурацкое было. Прости. И в голову не пришло, что кто-то может меня ждать. Хорошо, Артем?
-хорошо, улыбнулся мальчик, продолжая тереть глаза кулаками.
- Я тогда сестре ничего не рассказал, хотя она и требовала. Не захотел. А она все спрашивала и спрашивала и я тогда начинал реветь и только тогда она отставала, - начал торопливо говорить Артем, но он его остановил, положив руку на плечо.
-Это неважно, Артем. Спасибо. Не нужно было ничего говорить. Да ведь ты и не видел, что потом случилось. В этот момент у него мелькнула мысль о том, что он и сам-то не знает, что тогда случилось, слишком скомканными и рваными были оставшиеся воспоминания.
- Не видел, - кивнул головой Артем. Но мне Миша рассказал.
Он вздрогнул и посмотрел на Артема. Мальчик, уловив немой вопрос в его взгляде кивнул головой и продолжил –а ему сестра рассказала.
- и что рассказала? – он спросил осторожно, боясь спугнуть этот момент, когда казалось все может стать на свои места и разрозненные кусочки головоломки могут соединиться в единое целое и привести в порядок сумбур, царивший в его голове все эти дни.
-Что рассказала? – он постарался, чтобы его голос звучал безразлично, как если бы он сам все отлично знал и помнил и просто интересовался правильностью пересказа отлично известных ему событий.
- а то и рассказала, сказал Артем с вызовом, почему-то остановившись и отводя от него глаза, все еще наполненные слезами.

Почему-то мимолетное и острое желание узнать, разобраться, осознать исчезло.
-Так почему ты плакал, Темка? –он пожалуй впервые назвал его так, не специально, это уменьшительное имя вырвалось из него и протянуло между ними какую-то еще одну тонкую, но прочную ниточку.
- Когда тебя нет так долго, мне плохо, пробормотал Артем, отводя глаза. Потому что ты мой друг.

Вряд ли он мог бы описать, что почувствовал в тот момент. Теплая волна нахлынула откуда-то изнутри и он ощутил, как какой-то комок появился в горле. Он сделал паузу и кашлянул.
-спасибо, Темк.
-За что? – мальчик непонимающе поднял зареванные глаза вверх.

-Да просто спасибо. Ни за что. Да, кстати, Артем, сменил он тему, -знаешь, есть одна корейская поговорка.
-Какая, заинтересованно поднял голову Артем.
-Звучит она примерно так – «если плачешь, три глаза локтями».

Артем машинально дернул локтем и засмеялся. –но ведь, -начал он вопрос, но не закончил.
-Вот именно, улыбнулся он. Не всегда получается, конечно, но иногда все же полезно вспомнить эту поговорку.
-Да и вообще. Пусть враги наши плачут. А мы слезы побережем. Так ведь?
Артем покивал головой.
Они подошли к выходу из школы и остановились.
Артем еще раз застенчиво ткнулся головой ему в грудь, всего на мгновение и сказал:
– А мне еще на продленку.

-Ну, продленка это конечно, важно, -улыбнулся он. Увидимся. Больше на переменах отсиживаться в классе не стану, обещаю.
Он протянул мальчику ладонь и тот изо всех сил сжал ее. –ой, какая твердая, - сказал мальчик. А вроде рука ненамного больше моей, и взглянул вопросительно.

- ну уж какая есть. А твердая… и у тебя будет твердая. Если захочешь и постараешься. У меня далеко не самая твердая, уж поверь, - ответил он и в памяти вспыло подзабытое ощущение твердой и шершавой как дерево ладони Корейца. Руки, -неожиданно для себя продолжил он, - не самое важное в перечне того, что нужно укреплять.
И, не дав мальчику вставить ни слова, закончил – потом поговорим, беги уж на свою продленку. Там тебя наверное обыскались уже, или заждались.

Он толкнул дверь и вышел. Казалось странным, что одноклассники не нагнали их с Артемом, не успели обогнать и выйти даже раньше него. Позади него школа казалась вымершей и затихший стук шагов Артема казался придуманным или показавшимся.

Можно было бы предположить, что и на улице – перед школой будет пустынно и тихо. Он почему-то убедил себя в этом, но это было не так.

Он сделал несколько шагов вперед и остановился. Он еще стоял под козырьком школы, чтобы спуститься на землю необходимо было пройти направо или налево и спуститься по ступенькам, или просто спрыгнуть вперед. Но он медлил.
Неторопливо достав из портфеля очки, он медленно надел их и всмотрелся в открывшуюся ему картину еще раз.

Рядом со скамейкой прямо перед школой, немножко ближе асфальтовой дорожки чуть впереди, за которой уже начинался школьный стадион, толпилась группа девушек. Скамейка была не настолько большой, усесться на нее могло одновременно человека три, иногда на ней сидели, отдыхая, после начала уроков бабушки, после того, как приводили в школу внуков, перед тем, как отправиться в обратный путь.

Сейчас на скамейке никто не сидел. На ней горкой были сложены портфели и какие-то сумки, девушки стояли рядом и болтали, с их стороны периодически долетал веселый смех. Их было человек семь.
Он не знал, все ли они из параллельного класса «Б», он мало обращал внимания на девочек. Две подружки, одну из которых он неловко задел утром, тоже были тут. Он и не пытался их сосчитать или узнать. В центре внимания была Олеся и она немедленно приковала к себе его взгляд. Он даже сделал шаг назад, чтобы его сложней было заметить.
Он продолжал стоять под козырьком школы, отбрасывавшем на него тень и был практически невидим.
Олеся показалась ему еще красивей, чем тогда, в тот день, когда она зачем-то провожала его домой. Поверх школьного платья на ней было наброшено красивое и наверное, очень модное пальто, но он не обратил на это никакого внимания.
Он смотрел на ее лицо, на четкий правильный профиль, немного вздернутый вверх нос и губы, которые в этот момент произнесли очевидно какую-то шутку, потому что со стороны скамейки опять донесся взрыв смеха.
Легкий ветерок спутал ее волосы, но ему показалось, что от этой неразберихи в волосах она выглядит еще лучше, если конечно, это было вообще возможно.

Он шумно вдохнул воздух и понял, что все это время не дышал. Отвернув голову в сторону и стараясь не смотреть на щебечущих девчонок, он вспомнил, что вот-вот из школы могут показаться и его одноклассники. Видеть их он не имел не малейшего желания мрачно вздохнул.

Значительно ближе к нему и непосредственно на его пути стояла вторая группа. Ничего удивительно не было в том, что группа старшеклассников не торопится по домам. Он никого из них не знал по именам, но не узнать в них десятиклассников он не мог. Они старались выглядеть солидно, не скрываясь курили одну на троих сигарету, пуская ее по кругу и нет, нет, да посматривали в сторону скамейки. Наверняка они ждали, когда девушки закончат свою беседу и либо проводить кого-то из них домой, или просто им было приятно стоять и смотреть на самых красивых девушек из девятого «Б». И на нее, на Олесю.
Эта мысль почему-то покоробила его и он машинально потер внезапно занывшую бровь тыльной стороной ладони, чуть не сбив с носа очки, о которых он совершенно забыл.
-еще и очки эти дурацкие, пробормотал он почти про себя. Покосившись на дверь за спиной, из которой вот-вот могли показаться одноклассники и решительно вдохнул и сбежал вниз по лестнице.

Да, он выглядел нелепо в этих очках, по крайней мере ему так всегда казалось. Но все в ним было таким же, и школьный пиджак, из которого он опять вырос, и потертый видавший виды портфель с треснувшей ручкой, царапающей ему ладонь.
Очки снимать не хотелось. Проскочив по возможности незаметно мимо, не обратив на себя внимания, он хотел хоть еще разок посмотреть на нее, хоть мельком. Еще раз на мгновение увидеть ее улыбку и запрокинутую назад голову, открывающую такую беззащитную шею и вспомнить их долгий, долгий разговор тогда, в школьном дворе. Когда рядом не было почему-то никого. Ни этих долговязых десятиклассников, стоящих у него на пути, ни девчонок, окруживших ее плотным кольцом. Никого. Никого кроме них.

Площадка перед школой была залита асфальтом, но тем не менее тут и там стояли лужи. Десятиклассники стояли на сухом пятачке и продолжали докуривать свою единственную сигарету.

Он помедлил на мгновение, прикидывая каким бы образом ему ловчей и удобней было бы проскочить мимо, не привлекая внимания девчонок на скамейке. Он взглянул на скамейку краем глаза, увидел, что Олеся полностью заслонена от него подругами и вздохнул.

Почему-то оклик не удивил его, хотя как и всегда он совершенно не был к нему готов.
- эй, ты чего тут торчишь и пялишься?
Ничего удивительного в этом оклике не было. Он мог бы предположить, что десятиклассники не упустят момента задеть первого попавшегося им на глаза. Упустить такой шанс привлечь внимание девочек они конечно, не могли.
Первая фраза прозвучала не очень громко и совпала с особо шумным всплеском смеха, донесшимся со стороны девушек.
Вторая прозвучала громче.
- я не понял, я к кому обращаюсь? –на него уставился самый долговязый десятиклассник. Недокуренный бычок казалось прилип к его нижней губе и почему-то не падал вопреки всем физическим законам.

Он сделал резкий шаг в сторону. Даже если кто-то на скамейке и обратил бы на них внимание, его не было бы видно, его полностью заслоняла эта троица.
-очкарик, ты оглох? Не люблю, когда себя ведут так невежливо, - долговязый говорил все громче и громче, рисуясь перед дружками и возможно перед девочками, оказавшимися теперь за его спиной.

- Не торчу и не пялюсь. Смотрел, как бы мне грязь обойти, ответил он тихо. Тебя вообще забыл спросить, где мне стоять.

Внутри что-то забурлило и закипело веселыми пузырьками и собственные слова показались незнакомыми, произнесенными кем-то другим, как уже бывало до этого. Ладонь кольнуло надорванным куском кожи на ручке и он с сжал ее покрепче. Портфель в руке казался лишним.
-И тоже кое- что не люблю.

-И че не любишь –то? –загоготал дылда. Ему было весело. Рядом были его дружки, поблизости были красивые девочки, которые конечно должны были заметить его и благосклонно позволить себя проводить. Все-таки десятый, выпускной класс. Размякший фильтр полностью докуренной сигареты повторял движения его нижней губы, по прежнему чудом не падая на землю.

Ему стало неважным, что его могут увидеть. Такого, в нелепых смешных очках, с короткими рукавами пиджака. Он сделал шаг вперед, прямо в лужу, почувствовав, как в одном из ботинков моментально хлюпнуло.

- Я не люблю себя, когда я трушу.
И не люблю, когда невинных бьют. –знаешь такую песню? Все, что там перечислено, я не люблю. И таких как ты не люблю, добавил он мрачно. Куда подевались времена, такие недавние времена, когда он выдавливал из себя слова, и кровь стучала у него в висках.

Долговязый удивленно открыл рот и изумленно, не поверив своим ушам, протяжно выдохнул:
-Чёёёё? В этот момент сигаретный фильтр наконец-то оторвался от губы и стал медленно падать на землю.

- А у тебя проблемы со слухом? Из интерната что ли? – усмехнулся он. Тоже слабослышащий? Или просто дефективный? –вспомнилось ему слово из прочитанной в прошлом году «Педагогической поэмы» Макаренко.

- Да я тебя, - выдохнул еще раз десятиклассник, в замешательстве закрутив головой по сторонам, явно не готовый к подобному развитию событий.

Он спокойно стоял в центре лужи, чувствуя, как вода стала натекать и во второй ботинок, и не двигался. Он не смотрел на стоящих перед ним десятиклассников и следил за тем, как медленно летит к земле окурок, удивляясь про себя столь высокому росту долговязого.

В тот самый момент как окурок беззвучно коснулся асфальта, он отбросил портфель в сторону и сжал правую руку в кулак. Он сделал это с каким-то облечением, ручка портфеля мешала ему. Он стиснул руку так сильно, что увидел, скосив немного глаза в сторону, как побелели костяшки и поднял голову.
- Теперь я не слышу ответа. А я точно не дефективный, уверяю. Это слово почему-то понравилось ему и он повторил его, ощущая как оно перекатывается на языке и не портясь даже от добавления этого ненужного и книжного «уверяю», зачем-то выскочившего и сделавшего всю фразу нелепой.

Десятиклассники в замешательстве переглянулись, долговязый так и не мог закрыть рот и все его лицо выражало какой-то мыслительный процесс, ставший болезненно-мучительным в тот момент, когда они все вдруг внезапно поняли, что никакого смеха не доносится больше со стороны девочек, что они замолчали. Наконец-то их внимание, которого так долго добивались старшеклассники, оказалось обращено на происходящее рядом с ними.

В этот момент он перевел взгляд и собрав в себе все силы, посмотрел в сторону девочек.
Девушки молчали. Они замолчали внезапно, оборвав беседу, о чем красноречиво свидетельствовали полуоткрытые рты и неловко повернутые в их сторону головы.

Он смотрел в глаза Олеси и молчал. Она тоже молчала и смотрела на него, будто не узнавая. Странное чувство наполнило его. Не было рядом ни ее подруг, ни десятиклассников, не было никого. Он не видел никого кроме нее.
Он вглядывался в ее глаза и пытался понять, что в них написано. Он не узнавал этого выражения, оно было ему незнакомо и непонятно, оно пугало его. В ее глазах плавал огонь, что-то мерцало и переливалось в глубине и посверкивало зелеными всполохами.
Он никогда не видел ничего подобного и мысль о том, что все дело в том, что он в этих глупых очках, благодаря которым он так хорошо видит, заставила его вдруг закусить губу. Он не шевелился и всматривался и всматривался в нее, открывая все новые и новые упущенные им ранее черточки, продолжая удивляться и недоумевать этому молчанию и странно застывшему выражению на ее лице. Ему казалось, что стоит ему шевельнуться и это волшебное наваждение закончится, что-то сломается в застывшем вокруг мире и она, презрительно улыбнувшись, снисходительно отведет глаза в сторону и продолжит весело смеяться словам подруг, запрокидывая голову.
От этой мысли он вздрогнул и опять понял, что затаил дыхание, что он не дышит и готов не дышать еще долго-долго, лишь бы это продолжалось, лишь бы не увидеть скуки на ее лице, пренебрежительной усмешки, когда, взмахнув непослушно растрепавшимися прядями волос, она отвернется, забыв навсегда о его существовании.

И мир раскололся вокруг него.
Олеся еле слышно охнула, прижав руку к губам.
Не замечая никого вокруг себя, неловко толкнув стоящую рядом одноклассницу, не обращая внимания на лужи и то, что ее туфли заливает водой она бросилась к нему. Она не смотрела под ноги, будто боясь потерять его взгляд и бежала вся в брызгах разлетающихся от ее ног.
И бросилась ему на шею, зарывшись своими пушистыми волосами у него на груди. Она обхватила его всего, и руками и ногами, и повисла на нем всей своей тяжестью.

Это было настолько неожиданно, что он, в нерешительности поймав ее и обняв руками, чуть не упал и не выпустил ее, но сохранил равновесие и сам, не соображая что он делает, плотно прижал ее к себе.
Она ревела и что –то невнятно бормотала неслышно для него, прижимаясь к нему все сильней и сильней.

Полностью дезориентированный, ожидавший чего угодно, только не этого, он увидел, как не менее ошарашенные зрители смотрят на них выпучив глаза. Он увидел, как в их глазах мелькаю какие-то искры понимания чего-то, непонятного и недоступного ему.
Подруги, которых он задел утром, стали вновь перешептываться, не отрывая взглядов от него, долговязый неловко шагнув назад хлюпнул в луже и выругавшись вдруг плотно закрыл рот, будто испугавшись чего-то.

Олеся всхлипывала у него на груди и все глубже и глубже зарывалась волосам в его грудь, он не видел ее лица и только ощущал ее движения. Она стискивала его, будто боясь чего-то, но потом чуть-чуть ослабила свои руки и подняла голову.
-где же ты был так долго, - прошептала она еле слышно и вдруг к его замешательству поцеловала его в щеку и он ощутил ее влажную щеку на своей.

Он попытался освободиться.
-Олеся…- тон сделал паузу. – Я тут не закончил с ребятами…и осекся. Он опять взглянул на застывшую в нерешительности троицу и сказал-мне нужно восемь секунд. Окинув их взглядом еще раз, он поправился-да даже шесть. Он не узнавал своего голоса и не соображал, что он говорит. Они оба дрожали.

- не отпущу, - сказала Олеся решительно. Не отпущу и все и вдруг горячо зашептала прямо ему в ухо:
-Хватит. Хватит что-то доказывать. Ты уже все всем доказал. Мне доказал. Не нужно. И повернувшись к ошалелым десятиклассникам сказала столь знакомым ему спокойным и выразительным голосом с нотками пренебрежения:
- Я бы на вашем месте мальчики свалила бы отсюда. И побыстрей.
Это он Ахмета одним ударом уделал и долго я его точно не удержу. И опять повернувшись к нему она смело и решительно поцеловала его прямо в губы. Он ощутил солоноватый вкус ее слез на губах и все поплыло вокруг. Он видел, как искра понимания в глазах долговязого и его дружков сменилась уверенностью, как они, не обращая внимания на лужи, стали неловко отступать назад, стараясь не поворачиваться к нему спиной, но не осознавал этого.
Мир опять склеился вокруг него, но это был какой-то другой, неизвестный и неведомый ему мир, в котором ему только предстояло научиться жить.

-а…а что потом было? Ну, когда Ахмет..-Он не знал, как сформулировать вопрос и смутился.
Она наконец-то поставила ноги прямо в лужу, продолжая прижиматься к нему.
-а ничего не было. Сначала хотели смыться, двое так и сделали, только хруст прошел по кустам, она пренебрежительно хмыкнула, вспоминая.
Остальные нашли силы вернуться за вожаком. Она произнесла это слово –«вожак» с пренебрежительной издевкой. Поволокли его, идти-то он сразу и не мог.
Тебя обошли по большому кругу, больше их и не видела.
Она опять подняла голову и глядя ему в глаза, уткнулась подбородком ему в грудь.
Она была так близко, что он ощутил, что очки мешают ему и снял их. Ее лицо оказалось ее ближе, то ли очки перестали искажать окружающее, то ли она опять приблизилась к нему.

-а почему ты мне сразу ничего не рассказала? –спросил он удивленно.
-да потому что ты дурак! – почти выкрикнула она и опять и опять поцеловала его, от чего у него опять закружилось в голове.

Когда она отпустила его, он сам чуть не упал, но она вновь была рядом, гордо размахивая его грязным выуженным из лужи портфелем.
-а можно я опять его понесу? – спросила она с вызовом и, не дожидаясь ответа тихо и с надеждой добавила –а ты можешь мой взять. Ладно?
Он улыбнулся и обнял ее, бережно и осторожно, обнял девушку впервые в жизни.
-Конечно. Хоть два портфеля. Хоть тебя с двумя портфелями, как захочешь.
Она счастливо улыбнулась и ярко зеленые искорки блеснули в ее глазах. –а тебе понравилась моя картинка? Ты ее нашел?

Он молча кивнул. И подумал, что слезы не всегда бывают от боли и отчаяния.

-Слушай,- она резко повернулась к нему и требовательно спросила, -а правду про тебя говорят, что ты пятьдесят раз умеешь подтягиваться?
- нет, конечно, улыбнулся он. Какие там пятьдесят, ты что. Придумывают какие-то глупости, а ты веришь. Это вообще невозможно, я думаю.
Она посмотрела на него еще более внимательно и в сомнении покачала головой. –А ведь ты еще и врун. Невозможно ему. Так я тебе и поверила, - и, дразнясь, высунула язык.

_____________________________________________________________

Нет, не так. Совсем не так, Артем. Он поморщился и показал еще раз. Запомни, воздуха в кулаке быть не должно. Ты же руку так сломаешь.
Да, так правильно, молодец. Запомни это положение. Это не так сложно, как тебе кажется. Да точно, запомнишь, само собой будет получаться, уверяю тебя.

Артем закусив от волнения губу, старался правильно сложить кулак, а он сидел рядом на скамейке и задумчиво грыз сухую соломинку.

И жаркое прошлогоднее лето обнимало его.

Конец 1 части.

Глава 32 (не редактированная)
Молчание было недолгим.
Таня не смотрела на него, ее взгляд был обращен куда-то за его спину, подбородок был гордо задран вверх и весь облик выражал решительность, целеустремленность и непреклонность.
Эти же эмоции выражал и ее голос, когда она заговорила.

В этот момент он уже отчетливо понимал, что речь сейчас пойдет о нем, что сейчас он вновь вернется в школьный двор и перед глазами встанет плачущий Артем, которого она решительным рывком поведет за собой.

-Все вы уже знаете, что я хочу обсудить, - звонко начала она. – Я не хотела обсуждать это в отсутствие нашего так сказать товарища, нашего одноклассника, - и в этот момент скользнула по нему взглядом, и продолжила.
- Нет ничего более отвратительного и позорного, чем издевательства над теми, кто слабее тебя. Придя в эту школу 1-го сентября я не думала, что мне придется столкнуться с проявлениями этих недостойных явлений, и уж абсолютно точно не ожидала, что с ними столкнется мой маленький брат, который пошел в этой школе в первый класс.
Ее голос звенел от негодования, когда она продолжала и продолжала говорить о том, что сильные самоутверждаются за счет тех, кто младше и слабее, чем они, что в людях находятся самые низкие и отвратительные черты, когда люди не могут отвечать за свои поступки и что она намерена положить этому конец.
Из ее слов он догадался, что Артем, как он и постарался до него донести, ничего ей не рассказал и почему-то испытал чувство облегчения. Ему не хотелось, чтобы кто-то оправдывал его и вступался за него, объяснял бы, что все порой бывает не так, как выглядит.
- И поэтому, снова вплыл в его сознание ее голос, - я, как член комсомольской организации школы и секретарь комсомольской организации нашего класса, считаю необходимым поставить вопрос о том, чтобы рассмотреть поведение нашего одноклассника на комсомольском собрании класса и в последствии школы, и решительно рассмотреть самые суровые меры его наказания, вплоть до исключения из комсомола.

Он поднял глаза и посмотрел на нее. Она раскраснелась и учащенно дышала, весь ее облик дышал в этот момент праведным негодованием, совсем как тогда, когда она его ударила.

Он встал. Он встал мягко и неслышно, стул под ним не шелохнулся и не издал самого малейшего движения, когда он вышел из-за парты и вышел к доске.
Он повернулся к Тане лицом, несмотря на то, что он стоял вполоборота к классу, он до мельчайших подробностей видел лица одноклассников. На его носу были его смешные очки в роговой оправе, которые он обычно снимал выходя к доске, стараясь использовать их только тогда, когда это было необходимо для того, чтобы увидеть написанное учителем, но сейчас очки оставались на нем.

Сидевшая в среднем ряду парочка его давних мучителей Олега и Игоря не вызвала в нем никаких эмоций. Они оба скалились, злорадно глядя на него.
Он усмехнулся.

Подавив желание прокашляться, он заговорил. Он молчал целый день, за весь день он произнес одно единственное слово «извините», произнесенное так тихо и несмело, что его можно было не считать.
Он не волновался. С первыми словами куда-то ушло сковывавшее его целый день напряжение, куда-то делось волнение и реальная или придуманная им самим дрожь в руках.

Горечь, которая была внутри него, никуда не делась, но почему-то и это не волновало его. Ни гнева, ни злости почему-то не было в нем, когда он заговорил, глядя прямо ей в глаза.

- Меня собрались исключать из комсомола или еще как-то наказывать. Отлично. Если кто-то думает, что я буду умолять или извиняться за непонятно какие провинности, он ошибается.
Да, я комсомолец. Когда я вступал в комсомол, я внимательно прочитал и Устав ВЛКСМ, и много чего еще. И моральный кодекс я тоже прочитал. Много там написано правильного и интересного. Только мне кажется, что те, кто писал все это, не знали, что в комсомол будут вступать потому, что тех, кто еще носит пионерский галстук, а не комсомольский значок будут дразнить и поднимать на смех, что их будут душить этими галстуками на переменах и рисовать на них из-за спины всякие картинки.
Когда я вступал в комсомол и радовался своему первому комсомольскому значку, тут он перевел дыхание, я не знал, что этот красивый значок у меня отнимут через неделю, потому что он не на булавке, а на винте. Просто подойдут и отвинтят. Я не знал, что я буду стоять и молча смотреть на это, не зная, как мне поступить. Такие же «сильные», про которых тут недавно шла речь. Не сильные. А сволочи и подонки, которых хватает и в нашем классе. Его губы скривились в усмешке. Не слышал я и того, что их будут исключать из комсомола.

Он посмотрел Тане в глазе. В классе раздавались шепотки и тихие разговоры, но он не обращал на них внимания.

-ты, Татьяна, - он впервые произнес вслух ее имя, - недавно назвала меня примерно такими словами. И даже помнится показала, что с такими нужно делать. Я ничего не путаю? Презрительная усмешка казалось, приклеилась к его губам, на самом деле он незаметно кусал зубами нижнюю губу, и ему не было больно. Эти ощущения позволяли ему оставаться внешне спокойным или ему казалось, что он выглядит так. Ему хотелось сохранить спокойствие и самообладание, но с каждой секундой он осознавал, что у него не получится, как бы он не пытался.

Так вот, мне больше нечего сказать. Я мог бы говорить долго, но я не стану. Ни оправдываться, ни рассказывать то, что надо было бы рассказать. К сожалению, - он обвел глазами класс, - тут просто некому рассказывать. Заниматься бессмысленными вещами я не намерен. Скажу только, что порой не мешает разуть глаза и научиться смотреть чуть дальше своего собственного носа.
-да, я чуть не забыл. Твоего, Танечка, брата, он постарался произнести ее имя настолько саркастично насколько смог, - никто не тронул. И впредь не тронет. И именно я об этом позабочусь. Будучи комсомольцем, пионером или октябренком. Так тоже значок классный, его у меня вряд ли открутят.

Он скользнул по ней взглядом и подошел к парте. Он уже взялся рукой за ручку портфеля и ощутил как много раз до этого треснувшую поверхность ручки и внезапно отпустив ее, провел пальцем по шву. Кожа в этом месте разошлась, из прорехи торчали небольшие ворсинки, щекотавшие руку. Он заметил на парте забытый им чехол от очков и взял его в руку, чтобы засунуть в него очки и убрать вслед за учебниками в портфель. Поднятая рука, скользнувшая по дужке его смешных очков в роговой оправе, которых он так стеснялся, вдруг коснулась полоски пластыря на брови и он убрал руку.

- Впрочем, я не закончил, - сказал он и вернулся к доске, так и не сняв очки. Он смотрел на одноклассников, на то, как они занимались своими делами, беседовали и улыбались, никто по-видимому и не вслушивался в его слова и не обращал на него особого внимания.
Таня стояла рядом, напряженная как струна, но не произносила ни слова, ее совсем недавно раскрасневшиеся щеки побледнели.

-Так вот, - сказал он и посмотрел прямо в глаза Игорьку, с лица которого ни на секунду не пропадало выражение злорадства. Сколько же раз он видел на лице Игорька это выражение злобы и превосходства? Он не считал, но успел изучить его лицо в мельчайших подробностях, столь ненавистное ему плоское лицо с близко посаженными глазками, ненавидяще смотрящими на него, заставляющими торопливо написать решение задач и воровато оглядываясь незаметно передать назад по рядам, лицо, на которое в такие моменты натекало выражение самодовольства и удовлетворения, сытого и так ненавистного ему превосходства. Как же он ненавидел его раньше.
Но не сейчас.

-Игорек, я вот у тебя хотел узнать. Ты родился такой самодовольной гнидой или тебя воспитали таким?
От удивления у ошарашенного Игоря отвалилась челюсть. Секунду или две Игорь просидел за партой и потом неконтролируемо и неудержимо метнулся вперед, к нему. Такого, очевидно, не ожидал никто.

Он не знал, замерли ли все от удивления или время привычно приостановило свой ход. Он ждал холодного сиреневого света и даже внутренне удивился тому, что его не было. Но это не имело никакого значения.

Игорь приближался, его глаза побелели от бешенства, руки, сжатые в кулаки были занесены для удара. В это мгновение он вспомнил, как год или два назад он нашел в себе силы впервые ответить ударом на удар и как он мечтал тогда стереть с лица Игорька самодовольное выражение. Как он ударил тогда, слабо и неумело, как шел потом домой, утирая бессильные слезы. Как отвечал с того раза на удары, как выслушивал раз от раза шипящие угрозы, как забывшись иногда садился на подложенные на его стул кнопки.

Все эти воспоминания вихрем пронеслись в его мозгу и он усмехнулся.
Игорь ударил, метя как обычно в лицо, стараясь поставить очередной синяк, в очередной раз разбить губу, как десятки раз до этого, не получая отпора.

Вспышка холодного сиреневого была кратковременной и резкой. Он ударил уже после того, как кулак Игоря метнулся к его лицу, казалось неудержимо, пучком спрессованной злости, которую невозможно было остановить.
Его удар достиг цели раньше. Серия ударов слилась в один. Вдох, выдох, это уже было неважно. Он не следил за своим дыханием, это было не нужно, он дышал правильно и ровно, не фиксируясь и не думая об этом. Руки били в одну точку и он не следил за их движениями так же, как давно перестал вести счет своим ударам по стене.
Серия началась одновременно с его выдохом, вобрав в себя всю силу легких и корпуса, доворот бедер помог вложить в удары всю силу ног и всего тела. Вдох-выдох. Полторы или две секунды.

И сразу ватные пробки, которые от скачка адреналина лишили его на мгновения слуха, исчезли. Он сделал шаг в сторону.

Удары не отбросили Игоря назад, они казалось растворились внутри и Игорь с грохотом упал вперед, неловко подвернув под себя руки, которые так и не успели ударить. Одна рука по прежнему была сжата в кулак.

- Ну уж больше меня не привалит так неудачно, подумал он, не глядя на Игоря.
Он смотрел на Олега. Тот сидел за партой как-то неловко съежившись под его взглядом и быстро отвел глаза в сторону.
В этот момент он с отчетливостью понял, что Олежек успел очухаться тогда, в раздевалке спортзала, пока весь класс весело смеялся над ним, вышедшим за дверь и утирающим кровь с лица. Что никому не рассказал о том, что произошло. Что решил, что все происшедшее было случайностью и успел убедить в этом самого себя.

Он подошел к Олегу и сказал:
- еще раз на моем стуле окажется кнопка и ты ответишь за это лично.
Ему казалось, что он произнес это тихо, но собственные слова показались ему оглушительными. В классе стояла полнейшая тишина.

Не дожидаясь ответа он повернулся и подошел к своей парте. Медленно сняв очки, он положил их в очешник и спрятал его в свой потрепанный портфель.
Выйдя вновь к доске, он аккуратно перешагнул через Игоря, который так и лежал на прежнем месте, не издавая ни звука и повернулся лицом в Тане.
- Вот примерно так, -сказал он тихо. Он сказал это настолько тихо, насколько смог и вытер предательскую слезу, которая покатилась по по его левой щеке. Картинка перед глазами помутнела и расплылась, за первой слезой скатилась вторая, конечно, видимая всем в классе.

Никто не издал ни звука.

Он резко повернулся и вышел из класса.

В пронзительной тишине было слышно лишь как в дальнем углу жужжит последняя осенняя муха, бьющаяся еле слышно из последних сил в стекло.

Глава 31
До начала уроков оставалось совсем чуть-чуть и он заторопился. Аккуратно переступая подмерзшие, но уже начавшие плавиться под лучами неуверенного осеннего солнца лужицы и стараясь не испачкаться он подошел ко входу школы.
Все-таки особой грязи не было, и обязательного требования переобуваться в сменную обувь очевидно не было и он, на всякий случай запасшийся пакетом со «сменкой», облегченно вздохнул. Вспоминать о том, как год назад примерно в это же время его просто не пропустили в школу из-за отсутствия сменной обуви было неприятно.
Он отчетливо помнил, как в замешательстве он потерянно стоял перед дверями, четко осознавая, что внутрь его не пустят.
Тащиться домой за зимними ботинками было глупо, было еще не холодно, а кроме этого у него тогда ничего не было. Кеды, которые могли в принципе сойти за сменку, были забыты накануне в спортзале и единственный шанс пройти в них в школу и воровато оглядываясь переобуться в туалете обратно реализовать было невозможно.
Тогда он слонялся целый день по улицам, не зная куда пойти и чем заняться, испытывая унизительные чувства, которым не мог найти точных определений. Обидным было даже не то, что его не пустили внутрь, вся ситуация в целом больно ударила по его самолюбию. Презрительные взгляды проходивших тогда мимо него ранили его в самое сердце и как ни старался он держать спину ровно, когда поняв бесплодность ожидания пошел восвояси, он неизбежно сутулился, ощущение подавленности и неспособности даже в такой глупой ситуации просто улыбнуться и развернувшись весело уйти давило на него и откладывалось где-то, копилось и перегорало внутри без способности выйти наружу.

Сейчас это воспоминание вызвало в его памяти только улыбку. Когда он подхватил перед выходом из дома надорванный полиэтиленовый пакет со сменной обувью он и не вспомнил об этой ситуации и сейчас это воспоминание позабавило его.

Хотя сменная обувь и не требовалась, перед единственной открытой створкой двери царила неизбежная толчея, в которую он и ввинтился. Опаздывать, тем более после такого перерыва ему совсем не хотелось.
Одноклассников в этой толчее он не заметил, да и не стремился особо увидеть кого-то из них. «Проскочить незамеченным», чтобы увернуться от толчка или для того, чтобы не услышать обидную фразу в своей адрес –это казалось ему сейчас таким мелким и смешным. Ему было удивительно, что совсем недавно это мучило его и отравляло жизнь.

Он невольно задумался над этим и довольно сильно задел плечом идущую впереди девушку, стараясь проскочить в приоткрывшуюся щель. Движение было неловким, несмотря на то, что толчок прошел по касательной, девушку довольно сильно развернуло и пошатнувшись, она ударилась грудью об идущую рядом подругу.
Он запнулся и машинально остановился. Он уже вошел в школу, поток заходивших после него свободно обтекал его и двух также остановившихся девушек.

Девушка, которую он так неудачно задел, резко повернулась к нему, открывая рот. Ее подруга уже стояла к нему лицом и насмешливо улыбалась, ее рот скривился в пренебрежительной усмешке, когда она окинула его взглядом.

Он открыл рот, чтобы извиниться, но не успел. Девушка, не успевшая ее толком повернуться к нему лицом уже была вне себя от негодования, это чувствовалось по тому, как напряглась ее спина, все стремиттельное движение ее фигуры говорило о том, что его тихое «извините» навряд ли сгладит ситуацию и он неизбежно услышит гневную тираду в свой адрес.
Подруги были из параллельного класса. Он иногда видел их на переменах в обществе старшеклассников, улыбающихся и весело щебечущих около широких подоконников рекреации, явно наслаждающихся оказываемым им вниманием мальчиков.

Считалось, и этот факт почему-то никогда не оспаривался в беседах, по крайней мере среди мальчиков, что в классе «Б» девочки были намного красивей, чем в классе «А». Трудно сказать, откуда взялось это предположение, возможно, в классе «Б» среди мужской его части бытовали противоположные мнения, но он сам никогда в этом не сомневался.

Его извинения были конечно никому не нужны и только подлили бы масла в огонь, но просто развернуться и уйти ему не приходило в голову.
Он ощущал себя виноватым и был готов выслушать все, что готовилось высказаться в его адрес.
Девушка развернулась и открыла рот. Ее симпатичное лицо в этот момент несло на себе практически ту же эмоцию. Уверенная в своей неотразимости восьмиклассница, избалованная вниманием к себе, заранее изобразила на лице скучающее и высокомерное выражение и уже приоткрыла рот, чтобы процедить сквозь сжатые зубы все то, что она думает о тех, кто толкает ее в спину.

Почему-то этого не произошло. Выражение на ее лице неуловимо изменилось и щеки ее слегка покраснели, если ему конечно не показалось. Она пристально посмотрела на него, ее вгляд был нацелен только на лицо, она не стала смотреть на его потертый видавший виды портфель с надтреснутой ручкой, на потертый пиджачок.
Она смотрела ему в глаза и спустя мгновение, когда он еще не успел ничего сообразить, сама отвела взгляд, переведя его на криво приклеенную полоску пластыря.
Это ввергло его в замешательство. Он был уверен, что они не знакомы, никто и никогда из женской половины параллельного класса «Б» не обращал на него ни малейшего внимания.
Он смутился, не вполне понимая, как ему поступить. Он опять приоткрыл рот, чтобы наконец-то вымучить свое безадресное и абстрактное «извините», но очевидно, его извинение уже не было нужно.

Подруга так некстати задетой им девушки, с лица которой не сошла еще пренебрежительная полуулыбка, открыла рот, чтобы что-то произнести, но все еще пристально смотрящая на него девушка вдруг нетерпеливо и резко дернула подругу за рукав и сделала шаг назад.
Так же не отводя глаз от криво наклеенной полоски пластыря у него на брови она, не глядя на подругу, наклонилась к ней и что-то прошептала, прошептала очень тихо, даже в полной тишине наверное он не услышал бы, что именно было произнесено.
Подруга с недоверчивым выражением на лице повернулась с выражением немого вопроса на лице, улыбка снисходительного пренебрежения угасла на ее лице. Она не получила ответа на свой немой вопрос, только подруга вновь нетерпеливо и резко подергала ее за рукав.
Они обе теперь смотрели на него и он не мог прочесть смысл столь похожих выражений у них на лицах.
Поток торопящихся на уроки превратился в быстро мелеющие ручейки, теперь только отдельные торопящиеся на уроки школьники проскакивали стремительно мимо них.
Одна из подруг открыла рот и спустя мгновение закрыла его, беспомощно переведя глаза на подругу и в замешательстве улыбнулась, очевидно не зная, что сказать. Вторая смотрела на него во все глаза, но и следа пренебрежения не оставалось на ее лице.
Пауза затянулась.

Он кашлянул и все-таки выдавил из себя, смущенно попытавшись изобразить на лице улыбку: - «Извините», и, резко повернувшись, направился в сторону лестницы на свой третий этаж, с трудом удерживаясь от искушения обернуться, пребывая в полном замешательстве.

Он стремительно вошел в класс за секунду до звонка на урок.

Его более чем недельное отсутствие, казалось, никто не заметил. Он прошел к своему месту у окна, к своей парте в первом ряду с одиноким стулом. Учительницы еще не было, пока он шел к своему месту все продолжали заниматься своими делами, разговаривали, шумно доставали из портфелей учебники и тетради, роняли на пол ручки.

Ни один разговор не прервался, никто не обратил на него ровным счетом никакого внимания.
Усмехнувшись про себя, он подошел к стулу и привычно наклонил его на бок. Лежавшие на сиденье кнопки скатились на пол и звонко застучали по полу и он невольно задумался о том, лежат ли они тут с того самого дня, когда он попросился выйти из класса, увидев Артема, приоткрывшего нерешительно дверь, и так и не вернулся обратно в класс, или их подкладывали ему на стул каждый день его отсутствия.
Разницы не было никакой.

Перед тем, как сесть на место и достать учебник с тетрадью из портфеля, он невольно обернулся и посмотрел назад, на Таню. Она что-то тихо говорила соседу по парте, но будто почувствовав его взгляд, замолчала и посмотрела не него. Ее лицо вспыхнуло и на ее лице он увидел то самое выражение, которые так запомнилось ему, то самое выражение, которое было написано у нее на лице после того, как она размахнувшись, звонко ударила его по лицу.
Он отвернулся и сел, вытаскивая медленно-медленно из портфеля все необходимое для урока, скрывая от самого себя дрожь в руках.

Уроки, менявшиеся один за другим, были для него пыткой. Он не мог найти в себе сил обернуться и посмотреть назад. Он понимал, что не заслужил этого, и горькое чувство незаслуженной и неоправданной обиды плескалось в нем, заставляя его стискивать зубы.
Почему-то его не спрашивали и не вызывали к доске, хотя он и ответил бы с радостью на любой вопрос учителей. Абсолютно не напрягаясь он успел дома пройти намного больше, чем проходил сейчас весь класс, впервые ни разу не поинтересовавшись тем, что задано.

Он ни разу не поднял руку. Почему-то ему казалось, что предательскую дрожь в руке ему не удастся скрыть и класс взорвется от смеха. Он пристально смотрел на руку и пытался уловить в ней неподконтрольную дрожь, но не мог. Может быть она показалась ему? Он не знал. Он сидел, слушал, смотрел на отвечающих одноклассников и молчал. Самыми сильными желаниями, наполнявшим его сейчас, были горечь, обида и желание, чтобы уроки побыстрей закончились, прекратив эту тягучую пытку и ожидание. На переменах он не вставал и не выходил из класса и почему-то никто не подходил к нему, никто, даже Славик, не обратился к нему с самым простым и ничего не значащим вопросом. Его как будто не было тут, он не существовал и это ощущение было мучительным.

Звонок в конце последнего урока показался ему чудом и он сам удивился тому чувству облегчения и радости, которое ощутил при его звуке. Казалось еще чуть - чуть и этот день закончится и он вырвется на свободу из этих душных стен, заключавших в себе невидимое, но столь сильное напряжение, которое он ощущал каждой клеточкой своего тела. Его спину сверлили как ему казалось сотни и тысячи глаз и каждый взгляд нес в себе презрение и пренебрежение. Он был никто для них, его присутствие тут было досадной ошибкой и несуразицей.
При первой трели звонка напряжение немного ослабло и он подумал о том, что пожалуй раньше, пребывая в томительном ожидании конца уроков перед неприятным походом в школьный двор для выяснения отношений и причин, по которым он предпочел не дать списать в очередной раз, он не испытывал такого давления. Почему-то эта мысль приободрила его.
Проводив взглядом вышедшую из класса учительницу, он стал решительно засовывать в портфель ручку, тетрадки и дневник, не обращая особого внимания на то, чтобы не помять их.
Он ничего не успел сообразить, и его рука все еще автоматически тянулась к защелке все еще открытого портфеля, когда мимо решительно и звонко процокали каблучки.

Это была Таня. Она подошла к учительскому столу, стоящему впритык перед его партой и остановилась. Он продолжал удивленно сидеть, когда обнаружил, что все остаются на своих местах и только Таня стоит перед ним, глядя на класс позади него.

Он нерешительно обернулся и увидел, что все смотрят в их сторону. Вокруг царило молчание.

Глава 30
Он отлеживался.
Боль в боку потихоньку отступала и только иногда отдавалась тупым всплеском, когда он во сне неловко поворачивался.

Пролистав медицинский справочник, нашедшийся среди книг, он узнал, что при переломах ребер не накладывают гипс, и не будучи уверенным в том, есть там перелом или нет, абсолютно успокоился.

На какой-то шаткий промежуток времени он вернулся в прошлое, вернулся к своему извечному домоседству. Он перестал выглядывать во двор и целыми днями валялся на диване, перечитывая книги. Вспоминать о том, что целое лето у него валялся непрочитанным томик сочинений Дюма было смешно. Как и раньше, дома не оставалось непрочтенных книг, но это мало его волновало. Читая и перечитывая привычные страницы, он не растворялся в чтении как раньше, забывая обо всем, о ходе времени и о наступлении вечера. Его мысли где-то витали и напечатанные буквы и слова складывались в предложения где-то на периферии сознания.
Периодически откладывая книгу в сторону он ковылял к турнику и решительно подпрыгнув, висел насколько хватало сил. Он висел долго, периодически делая попытки подтянуться, прислушиваясь к ощущениям в боку и соскакивал только тогда, когда пальцы разжимались и он скорее плавно соскальзывал со своей потемневшей уже клюшки, нежели спрыгивал с нее.

Уже на второй день он возобновил свои тренировки с подшивкой, сначала морщась от боли и стараясь выбрать наиболее удобное положение для своей боевой стойки, но скоро тупая боль стала привычной и не отвлекала, он растворялся в ней и привычно молотя в стену, абстрагировался от всего. Иногда он бил с закрытыми глазами, открывать их было и не нужно, все то, что он мог увидеть, прочно впечаталось и врезалось в его память. Какое-то неизвестное ему ранее чувство дистанции позволяло бить на автомате не думая о технике удара, о положении корпуса, о том, каким образом сжимать кулаки. Как и во время чтения его мысли витали где-то, но он не старался сосредоточиться на них, скорее он сам сознательно не позволял им оформиться во что-то конкретное.

Несколько раз, ведомый этими неосознанными мыслями, как бы невзначай интересовался у бабушки, не звонил ли ему кто-нибудь, не интересовался ли тем, как у него дела, но она привычно отвечала, что никто не звонил и не заходил, только классная руководительница позвонила в первый день его отсутствия и поинтересовалась, не заболел ли он и, удовлетворившись ответом, не перезванивала больше.
Он знал, что узнавать, какие уроки им задали абсолютно бессмысленно, и когда читать становилось лень, он пододвигал очередной учебник и читал очередные несколько параграфов или решал все задачи подряд, так же не сосредотачиваясь ни на чем.

Он не мог сказать, что хочет идти школу, но и давних страхов о том, что его там ожидает и как бы было замечательно поваляться дома еще и побездельничать абсолютно ничего не делая, не было. Иногда он подходил к вырванному из тетради карандашному рисунку и подолгу смотрел на него, после чего обычно начинал свою очередную тренировку. Казалось, этот рисунок был причиной того, что он стал тренироваться еще чаще, чем раньше, но как знать? Он давно перестал считать наносимые удары или засекать время. Время текло вокруг него, и смена часов была наименее важным из всего того, что могло произойти.

Но иногда время замедлялось, и секунды, доли секунд начинали разворачиваться тягуче долго, растягиваясь на целую вечность. Это случалось тогда, когда раздавался телефонный звонок, и он внутренне напрягался, что-то внутри замирало и казалось сердце переставало биться, таким большим был интервал между ударами. Он сам не знал, чего он ждет от этих звонков и почему его ладони вдруг становятся влажными и взгляд невольно падает на смешной и непосредственный карандашный рисунок на стене. Услышав, что звонок, конечно, адресован не ему, пожав плечами, как будто именно этого он и ждал, он опять возвращался к прерванному звонком занятию и сердце возвращалось к своему привычному ритму.

Он отправился в школу в начале недели, в понедельник. Отоспавшись за все эти дни, порой бодрствуя ночами и почти не выкарабкиваясь из сонной полудремы днем, он поломал себе весь привычный ритм, тем утром он проснулся очень рано. Постепенно дни укорачивались, темнело намного раньше и он проснулся в утренних сумерках, когда только-только начинало светать. Он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, на почти прошедшую боль в боку он не обращал внимания, да и если быть честным, она перестала его беспокоить на третий день вынужденного безделья.

Ему доводилось привыкать и к боли посильней.

Придирчиво изучив свою физиономию в зеркале, он решил не пытаться отодрать пластырь с брови. Он уже предпринимал одну попытку, плотно приклеившийся пластырь не поддавался, и когда ему все-таки удалось, стиснув зубы, рывком его отодрать, он сразу понял, что поторопился, потому что не зажившая до конца бровь немедленно отдалась резкой болью и кровь вновь стала сочиться через подсохшую корочку, живо напомнив ему ощущения того дождливого дня.
Поморщившись, он заклеил ее новым куском пластыря, опять получилось кривовато, но он махнул на это рукой. Пластырь есть пластырь, а уж как он там наклеен, это было совсем неважно.
Вспомнив эту неудачную попытку, он усмехнулся своему изображению и эта усмешка почему-то удивила его. Он внимательно всмотрелся в свои глаза и на мгновение ему показалось, что этот серьезный и спокойный взгляд принадлежит не ему. Он почти прижался носом к зеркалу и продолжал всматриваться до тех пор, пока от его дыхания зеркало не запотело. Что-то новое и незнакомое появилось в его взгляде и он не мог объяснить самому себе, что настолько привлекло его внимание. Это был он, он сам, там, в зеркале, но вместе с тем там был какой-тот новый он. Новый или другой.

Ноябрь был прохладным. Ночами подмораживало и наступая на краешки луж он отчетливо слышал легкий хруст от успевших образоваться за ночь льдинок.
Еще окончательно не рассвело и он, сделав крюк, забрел на школьный двор и посидел немного на той самой лавочке. Земля перед ним казалось, сохранила отпечаток его собственного тела, сбоку валялся камень, но у него не было уверенности, тот это камень или другой. Он прекрасно знал, что никаких следов того дня не могло остаться, что грязь успела высохнуть не один раз и прошедший дождь уже не раз наполнял эти самые или другие лужи влагой.
Когда он поднялся и случайно коснулся деревянной поверхности скамейки рукой, тот день вдруг вернулся. Ощутив рукой немного влажную тяжелую поверхность дерева, он вдруг поморщился, как от боли и машинально коснулся пластыря, закрывавшего его разбитую бровь. Это касание отрезвило его и громко хмыкнув носом, он, усмехнувшись, направился ко входу в школу.

Глава 29
Бабушка только всплеснула руками и не нашлась, что сказать. Он медленно разулся, наклоняться было очень больно и ему даже пришлось опереться рукой о стену прихожей, чтобы дотянуться до ботинок и развязать шнурки. Развязывать одной рукой было неудобно, но он справился.
Мельком вглянув в зеркало, висящее в прихожей он вздрогнул. Несмотря на то, что он был готов к тому, что увидит в зеркале, действительность превзошла ожидания.
Правая бровь была рассечена и правая щека была покрыта бурыми потеками крови. Ресницы до сих пор были частично слипшимися, хотя на улице он и не обратил на это внимания.

Бабушка молча смотрела на него в немом вопросе, но все, на что он был способен, это буркнуть еле слышно «я подрался».
Весь его вид казалось, свидетельствовал о том, что он не подрался, а его избили, но сказать так казалось ему несправедливым. Хоть он и не помнил деталей происшедшего, его наполняла уверенность в том, что он по крайней мере не отступил и не испугался. Поэтому «подрался» все-таки было наиболее адекватным объяснением его плачевного вида.

Он с трудом разделся, предварительно запершись на крючок в ванной.
Сбросив одежду, он долго придирчиво изучал состояние невыносимо нывшего левого бока. Крови, как он опасался, не было, но на ребрах надувался огромный кровоподтек. «Неудачно я навернулся на камень», подумал он.
Самолюбие не позволило ему предположить, что он обязан этому кровоподтеку тем, что его бесчувственного пинали ногами. Казалось, разницы и не было, все равно он ничего не помнил, но картинку, услужливо нарисовавшуюся в его мозгу, он попытался отогнать.
Он умывался долго, осторожно раз за разом намыливаясь и смывая грязную воду, наблюдая как грязная мыльная вода окрашивается в раковине в красноватый цвет. Он постарался не задеть бровь и когда закончил умываться, щедро намазал ее, пытаясь не морщиться, уже привычным йодом, запасы которого привычно пополнял уже долгие месяцы и залепил нашедшимся в ванной пластырем.

К его удивлению и облегчению физиономия в зеркале очень смахивала на его собственную. Теперь он выглядел почти как обычно, только кусок белого пластыря, который он прилепил, конечно, криво, сделал его, как ему показалось, смешным, а не мужественным, как он втайне надеялся. Критично оглядев себя в зеркале, он решил не отдирать пластырь, опасаясь, что опять пойдет кровь.

Бросив рубашку в стиральную машинку он долго работал одежной щеткой, пытаясь отскрести пятна на школьном пиджаке и брюках, но довольно быстро прекратил это занятие и отправил одежду вслед за рубашкой.
Вокруг него все опять плыло и короткий промежуток относительной бодрости, пришедший после умывания, миновал. Бок ныл невыносимо, правая бровь пульсировала под пластырем, отсчитывая пульс, отдававшийся в голове ударами колокола и он испугался, что свалится прямо в ванной.
Он с трудом добрался до своей комнаты, отмахнувшись от вопросов бабушки и рухнул на кровать.
Он моментально провалился куда-то. Это был сон-полузабытье, его опять качало на волнах, он подымался и опускался, колокол стучал в его голове и ему вторили колокольчики смеха девушки, лицо которой было размытым и нечетким.

К вечеру он не проснулся, оставаясь все в той же полудреме, переживая вновь и вновь обрывки видений и нечетких картинок, которые он давно отчаялся связать воедино.
Он не слышал, как с работы пришли родители и что –то тихо обсуждали, как мама вошла в его комнату, потрогала его лоб и тихо вышла, плотно притворив за собой дверь.

Утром он попытался встать с кровати, но не смог. Бабушка сообщила, что его решили оставить дома и несмотря на слабые протесты, покормила его завтраком. Все, на что он был способен, это полусидеть, полулежать, саркастично вспоминая эту же позу в школьном дворе, около скамейки. Было это или он все это придумал?
Его знобило и трясло, у него был жар и закутавшись в одеяло, он опять провалился куда-то. И в его видениях что-то удивительно ласковое и нежное гладило его по лицу.

Много раз в прошлом к нему приходило ощущение, что он физически не может заставить себя пойти в школу, которую ненавидел. Он имитировал больной вид, выпрашивал градусник и старался нагреть его на батарее до 37.5 градусов, каждую секунду опасаясь, что кто-то войдет в комнату. Когда батареи не топили, ему приходилось пользоваться настольной лампой, но с ней постоянно что-то шло не так, ртуть после некоторой паузы взлетала до самой верхней отметки и он, торопясь и боясь быть застигнутым за этим занятием, стряхивал ее и частенько очередным энергичным стряхиванием полностью уничтожал плоды нагревания. И потом виновато стоял, отводя глаза в сторону, когда мама скептически изучала результаты его трудов.

И вот сейчас к нему пришло ощущение, что этого чувства ненависти больше нет. Оно ушло куда-то и несмотря на все, что ему пришлось пережить, он больше не боялся. Призраки контрольных по математике перестали мучить его, мысли о том, как его потащат на школьный двор вызвали у него улыбку. Все его недавние переживания казались ему смешными и детскими, принадлежащими какой-то другой жизни.

Даже мысль об оставленном в классе портфеле абсолютно не волновала его, он и думать уже о нем забыл, ощупывая периодически свой бок, осторожно прислушиваясь к угасающей боли.

Бабушка зашла в комнату и удивленно подняв брови сказала:
-а я и не заметила, что ты пришел без портфеля. Вот, посмотри, тебе его принесли - и она бережно поставила его около кровати.

От удивления он привстал, недоверчиво глядя на портфель, будто опасаясь, что он ему мерещится. Он и в мыслях не мог предположить, что кто-то потащится приносить ему портфель после уроков. Да и в каком виде он должен был бы быть после двух дней в школе, абсолютно без присмотра?

-а кто принес, бабуль? – спросил он почему –то со страхом и с какой-то неясной надеждой. Мальчик маленький, первоклассник?
-уж и не знаю. Позвонили в дверь, открываю-и вот он стоит, портфель. И никого не было. Просто принесли и ушли.

Кряхтя, он придвинул к себе портфель и придирчиво изучил его снаружи. Вопреки предположениям, портфель не был испачкан. На нем не было грязи, отпечатков подошв и иных признаков того, что кто-то отыгрался на нем в его отсутствие.
С замиранием в душе он открыл замок и заглянул внутрь.
На первый взгляд все было в порядке, засохших чернил не наблюдалось, обложки учебников и тетрадок выглядели как обычно. Он задумчиво перелистал дневник, пестревший такими неважными сейчас пятерками и отложил его в сторону.
Зачем-то он стал перелистывать тетрадки и вдруг, когда он бегло пролистнул очередную, удерживая большим пальцем страницы, что-то мелькнуло и привлекло его внимание.

Он открыл тетрадь и на последней странице к своему изумлению обнаружил карандашный рисунок. Это был абсолютно детский рисунок, нарисованный карандашом легкими штрихами.
На рисунке была девочка. Улыбающаяся девочка со смешными кудряшками.

Он легко мог бы вернуть тетрадке первозданный вид с помощью резинки, но вместо этого он решительно вырвал страницу из тетради, ничуть не волнуясь, что первый лист неизбежно вывалится и кряхтя вылезши из кровати и проковыляв к стене, аккуратно приколол страничку к стене с помощью кнопок, совсем рядом с изрядно потрепанной подшивкой газет.
Придирчиво изучив результат, он еще раз посмотрел на рисунок и улыбнулся.
Проведя ладонью по пошивке он задумался и еще некоторое время постоял рядом, хотя стоять было еще сложно.

Во сне он улыбался.

Глава 28
Что-то текло по его лицу, но он не знал что.
Ход времени нарушился и трудно было определить, сколько же прошло времени –секунды, минуты или часы.

Все тело болело, болело каждой клеточкой, и он лежал, прислушиваясь к этой боли и переживая ее. Легкость наполняла его, и он плыл, покачиваясь по каким-то волнам. Глаза его были закрыты, двигаться не хотелось и только что-то мягкое осторожно гладило его по лицу, нежное и ласковое, как руки мамы.
Он приходил в себя и одновременно не хотел этого, он хотел плыть и плыть дальше и чтобы эти нежные прикосновения продолжались.

Он попытался открыть глаза, но безуспешно. Тело не хотело реагировать на приказы, даже мысленные импульсы и команды, которые он посылал своим рукам, выполнялись как-то замедленно и нехотя, он все никак не мог выйти из ватной пелены, окружавшей его. Наконец правая рука нехотя поднялась к лицу и коснулась щеки.
Дождь… Дождь не усилился, свинцовые тучи даже немного разошлись, но струйки дождя, так внезапно замершие и остановившиеся вокруг него мгновения назад, падали вниз и стекали по его лицу. По сразу ставшим липкими пальцам он ощутил, что на лице не только капли дождя. Он вновь попытался открыть глаза, но это удалось сделать только со второй попытки. От резкого движения в голове опять вспыхнул мучительный свет, но на этот раз он уплыл совсем ненадолго, на доли секунды. Мир прекращал кружение вокруг, и вещи становились на свои места.
Фокусироваться на окружающем было сложно, перед глазами плясали какие-то тени, но как ни странно, прохладные струйки дождя помогли ему сосредоточиться. Своей влагой они как-то вернули его в реальность, стали связующими ниточками, протянувшимися откуда-то сверху и размазавшись на лице, вновь вернули его в реальный мир.

Чувства включились щелчком, внезапно и все сразу, вместе.

Он лежал на спине, неловко подвернув под себя левую руку и плечо. Левый бок горел как в огне, и он осторожно за несколько простых движений все-таки смог вытащить руку и она бессильно упала рядом в грязь. Каждый миллиметр движений отдавался болью в боку, но эта боль, как и капли дождя все стремительней и быстрей возвращали его в реальную жизнь.
Он попытался сфокусировать взгляд на ладони правой руки, для чего ему пришлось приблизить ее к самым глазам. Постепенно из размытого мутного пятна, пляшущего перед глазами, стала формироваться ладонь, мельтеша из стороны в сторону будто в попытках изменить форму и вдруг зафиксировавшись на нужном месте.
Некоторое время он смотрел на руку, прослеживая взглядом папиллярные линии и отвлеченно размышляя о том, какая линия является линией судьбы, а какая жизни. Это было абсолютно неважно, но эти ленивые и все еще полусонные мысли выводили его из продолжающегося полузабытья и помогали сконцентрироваваться.

Ладонь была грязной. Она была покрыта кровью, кровью с лица, в которой он испачкался, пытаясь разлепить глаза, понятно, что на ощупь лицо казалось липким, вся ладонь была в потеках влаги и жидкой грязи, налипшей на руку очевидно, когда он лежал.
Это ощущение липкой влаги было неприятным, и он подумал о том, что вытереть руку кроме одежды нечем, на мгновение рука зависла в замешательстве, но потом мысль о том, как выглядит вся его форма, если он лежит в грязи под дождем достигла его сознания и отозвалась внутренней усмешкой. С усилием он вытер руку о брюки и придирчиво изучил результаты.
Рука выглядела примерно так же, но стала ощутимо менее липкой и с этим результатом можно уже было смириться.

Прошло всего несколько секунд с момента, как он пришел в себя. Или ход времени ускорился опять, или дождь веселей застучал по его лицу, но он окончательно вернулся.

Память по прежнему была смазанной и нечеткой, последние мгновения воспоминаний были разрозненными и неясными, отказывающимися складываться в единую логичную картинку.
До какого-то момента он помнил почти все, почти все до разговора с Ахметом. Он помнил сам разговор, в памяти всплыли ухмыляющиеся рожи Ахметовых дружков, и неприятное ощущение в спине от мысли, что где-то там позади еще находится Сиплый с наглым первоклассником. Он помнил удар Ахмета и даже то, что вроде бы сам умудрился ударить, но с этого момента все казалось каким-то нечетким, отказывалось складываться в логичную и объяснимую картинку и уверенности в том, что все так и произошло потом, у него не было.
Он вспомнил хруст в левом боку и кряхтя провел по нему ладонью, по когда-то белой рубашке, откинув наконец в сторону угловатый и шершавый камень, впивавшийся ему в бок и на котором он продолжал лежать и посмотрел на ладонь. Смотреть было бессмысленно, если на боку и была кровь, он едва ли смог бы отличить от ее крови на лице.

Он попытался шевельнуться и, несмотря на его опасения, ничего ужасного не произошло. Боль осталась, но трансформировалась в какую-то тупую тяжесть во всем теле, размазав себя по всему организму. Отчетливо болела правая бровь и левый бок, остальными болевыми ощущениями вполне можно было и пренебречь.

И вдруг новая мысль оглушила его. Если последнее, что он помнит это Ахмет и все его дружки-приятели, то где они? По-прежнему сидят на скамейке и ухмыляются, глядя на него? Мысль о том, что сейчас он вновь увидит Ахмета или Сиплого была настолько неприятной, что он резко дернулся и рывком сел, не обращая на боль в боку, после чего решительно вытер лицо рукавом, уже не задумываясь о его чистоте.

Скамейка была рядом. Совсем рядом. Пожалуй, он мог бы коснуться ее рукой, если бы протянул ее.

И скамейка не пустовала.

-Ну привет, -сказала Олеся насмешливым тоном.
Она сидела на скамье, положив ногу на ногу, и смотрела на него. Выражение на ее лице было ему непонятно. Какая-то смесь интереса и скуки, ему показалось, что таким взглядом на уроках биологии смотрят на препарированную лягушку, думая уже о том, что скоро зазвенит звонок и кончится это скучное и нудное изучение глупой и никчемной лягушки.

Аналогия ему не понравилась. Он действительно продолжал полулежать, несмотря на то, что частично он находился на полуостровке относительно сухой травы, ручейки грязи натекали со всех сторон, при попытке подняться за спиной хлюпнуло с очевидностью показывая, что он безвозвратно перепачкан.
«Ну и вид у меня», подумал он, как будто его внешний вид был самым важным в этот момент.

- Ну ты и дурак. Откуда ты такой вообще взялся? –спросила Олеся. Он подумал, что впервые слышит так близко ее голос. Голос ее прозвучал устало и немного отрешенно, хотя насмешливые нотки никуда не исчезли.
«Может быть она всегда так говорит?» -подумал он.

Он смотрел на нее и молчал. Она действительно была очень красива. Она сидела совсем рядом, дождик капал прямо на нее, но несмотря на то, что она сидела на мокрой и все сильней и сильней набухавшей от влаги скамейке, несмотря на то, что вода сбила и перепутала ее волосы, склеив отдельные пряди, она выглядела безупречной. Или ему так казалось?
Он перевел взгляд на ее коленку в глупой надежде увидеть хоть одну прилипшую травинку или пятнышко грязи, чтобы хотя бы чем –то разрушить ее кажущуюся безупречность.
Но прилипших травинок не было видно ни на колене, ни на тонких лодыжках. Ее туфли были совсем не такими, как у большинства девочек в его классе. Такие изредка появлялись только у десятиклассниц перед выпускным балом, и все равно оставались редкостью. У Олеси такие туфли были, но носила она их так, что они просто подчеркивали стройность ее ног и фигуры и совсем не наводили на мысль о том, где такие туфли можно достать и сколько они стоят.

Олеся будто и не ждала ответа. Поморщившись, от чего ее нос забавно сморщился, она стряхнула особо надоедливую дождевую каплю с ресниц. Смотреть на изгиб ее запястья было приятно. Изгиб был какой-то аристократичный и вместе с тем непосредственный и естественный, как и вся Олеся.

-Дурак, -повторила Олеся. –ты куда вообще полез и зачем, можешь мне сказать? Ты вообще кто и откуда взялся? Кто тебя звал?
Странная интонация в ее голосе говорила ему, что ответы на эти вопросы почему-то не важны для нее, но почему он не знал.

Он проигнорировал их, чтобы задать встречный вопрос, мучивший его больше всего. Предварительно он хрипло прокашлялся, во рту стоял странный неприятный вкус, будто туда попала земля, в горле першило и вдобавок к этому примешивался неприятный медный привкус, как если бы там у него лежал медный пятак. Он поводил языком по деснам, чтобы убедиться, что губы не разбиты, все было в порядке.

-А где Ахмет? Голос его все равно прозвучал хрипло и неприятно. Будто ворона каркнула, подумалось ему.

-Ах Ахмет тебя интересует?- переспросила Олеся. Так ты еще и знаешь, что это был Ахмет?
Она засмеялась. Смех прозвучал тихо, но удивительно мелодично. Слушать его было приятно и он прикрыл глаза.

- Да ты не дурак. Ты больной дурак. Идиот. Резко порывшись в своем портфеле, она извлекла оттуда пачку сигарет в красивой коробке и стала нервно, как ему показалось, срывать с нее целлофановую обертку. У нее не получалось и она заметно нервничала.
Это проявление эмоций шло ей значительно сильней, нежели выражение безразличия и презрительного равнодушия, которое не так давно, как ему казалось, было написано на ее лице.

- Хватит обзываться, сказал он угрюмо. Ее слова напомнили ему пощечину и другие обидные и несправедливые слова, которым он из-за дурацкой гордости не счел нужным возразить. А стоило ли тогда возражать сейчас? Если все ему говорят одно и то же?
Он сразу пожалел о своих словах и, пока Олеся не успела ничего сказать, буркнул:
- Ниоткуда я не брался. Я в 8-м «А» учусь. Вышел прогуляться, воздухом подышать. Для здоровья полезно. Люблю дождик.

Она внимательно посмотрела на него изучающим взглядом, как будто увидела впервые и задумчиво сказала: - а что-то я тебя не припоминаю, в параллельном-то классе.

- Не нужно меня припоминать, -ответил он. Ничего примечательного. Личность малоизвестная, не Ахмет. Так где он?
И вдруг Олеся засмеялась опять. Дождь почти прекратился, но ее лицо по-прежнему было мокрым. Целлофан на пачке сигарет не поддавался, но она вдруг прекратила свои попытки его содрать.
- Слушай, ты что, правда не помнишь ничего, или прикидываешься? –она внимательно посмотрела на него, будто пытаясь уличить его во лжи. Ее глаза сияли и он опять обратил внимание на то, насколько она красива.

- Не помню, честно признался он. Помнил бы, наверное, не спрашивал бы. Задумался наверное. Отвлекся.

Она вновь засмеялась. Смех звучал как перезвон колокольчиков и он понял, что ему все приятней и приятней его слышать. Намного приятней, чем насмешливый и ироничный голос, информирующий его о том, что он дурак.
Ему самому было совсем не до смеха, хотя он начал находить какой-то комизм в происходящем, в том, что он, весь грязный и перемазанный сидит прямо в грязи перед смеющейся девушкой.

-Я Олеся. Но ты наверное знаешь. В этой фразе не было никакого самодовольства, на секунду ему даже послышались извиняющиеся нотки, которых конечно не могло быть в интонациях самой красивой девушки школы.

-Знаю, в очередной раз прохрипел он, откашливаясь и кряхтя. Попытки встать не перемазавшись еще больше пока не увенчались успехом, движения все так же отдавались болью и он даже удивился тому, что совсем недавно смог сесть.

Скорее всего он отвлекся, потому что она явно уже более требовательно переспросила: - а тебя как зовут?

Этот вопрос опять всколыхнул в нем воспоминания, отозвавшиеся значительно более сильной болью внутри. Лето опять вспыхнуло у него перед глазами, но вспышка была сколь яркой, столь и короткой. Это кончилось, сказал он сам себе. Кончилось.
Но думать о том, что она тоже может сказать какую-то глупую чушь вроде «красивое имя» было неприятно.

Он ответил, убеждая себя в том, что чтобы она не ответила, это будет неважно. Она все равно забудет его имя уже через час или чуть позже, и уже к вечеру этого дня эта информация сотрется из памяти как абсолютно ненужный мусор.

Но Олеся ничего не сказала. Она смотрела на него и он не мог понять или разглядеть значение ее взгляда.

Он не удержался и вложив в голос всю доступную ему на тот момент иронию, поинтересовался: - Ахмет получше звучит, позначительней?
Он пожалел о своих словах еще до того, как успел закончить фразу, но она почему-то не обиделась, а только фыркнула.

-Ага. Куда уж значительней, и пренебрежительно фыркнула еще раз. –Я бы все равно не стала с ним гулять. Тоже мне чемпион. Последние слова она произнесла не столько ему, сколько самой себе, и они опять прозвучали как-то абстрактно и немного устало, насмешливые нотки куда-то пропали из ее голоса.
Наконец-то она справилась с пачкой сигарет и вытащила одну, но не торопилась прикуривать, думая о чем-то своем.
-Представляешь, этот кретин решил, что он на меня через брата сможет повлиять. Устроил тут представление со своими дружками. Беседы воспитательные вздумал проводить. Зря он вообще Мишку тронул. Она смотрела куда –то вдаль и имя маленького брата произнесла с какой-то щемящей грустью и нежностью, явственно отозвавшейся в голосе.

И сразу же взглянула на него тревожным взглядом.
- я тебя уже спросила, ты откуда тут взялся? Воздухом он видите ли любит подышать под дождем. Ты с Артемом пришел? Артем тебя позвал?

- Артем, ответил он. Сказал, что друга его обижают, ну я и пришел посмотреть что происходит. Думал, обычные дела первоклассников, пальцем погрозить и все такое. По шее дать. Он улыбнулся своим мыслям и в очередной раз прокашлялся. Проклятый медный вкус во рту все никак не желал исчезать, хотя вкус земли уже немного поубавился и першение в горле ощущалось не так явственно.

Олеся усмехнулась: – смешно. Погрозил пальчиком. Прирожденный педагогический талант. Просто без института можешь в первый класс идти преподавать. Ему опять почудилась ирония в ее голосе. Контраст между интонациями с которыми она вспомнила младшего брата и обычной речью был разительным.
-А уж как у тебя получается по шее давать, это вообще… Она не договорила.

Но вдруг ирония исчезла.
-А это наверное сестренка Артема за ним прискакала? Славно она тебя приложила. Смешно было со стороны. Говорила что-то так замечательно, засмотришься. С пылом Я даже пожалела, что не слышно было. Девочка твоя? Олеся отвела глаза в сторону и всем видом демонстрировала, что ей абсолютно все равно, что он ответит.
Но новая интонация в ее голосе была ему непонятна. Почему-то опять пришли мысли о лягушке, препарированной и разложенной на столе кабинета биологии, на маленьком прозрачном стеклышке, открывающем на всеобщее обозрение ее внутренности.

- Нет, не девушка. В смысле не моя. Он сбился и запутался и почувствовал, что ответил излишне грубо.
-Нет у меня никаких девушек. Он знал, что невольно покраснел и злился на себя за это и только мысль о том, что на его щеках сейчас едва ли что-то можно разглядеть, успокаивала его.

Она изучающее внимательно смотрела на него и молчала, улыбаясь чему-то своему. Внезапно ему стало неловко.

- Видок просто засмотришься, пробормотал он себе под нос, постаравшись, чтобы она все-таки услышала его бурчание. Не в театре вроде. Там надо засматриваться.

Он совершил еще одно усилие и не обращая внимание на боль в боку ухитрился подняться на ноги. Его качнуло и чтобы не упасть, наклонившись он уперся рукой в скамейку. Шероховатая поверхность напомнила ему о старой клюшке, так долго заменяющей ему турник, что в этом ощущении он нашел какую-то поддержку. В голове зашумело и закружилось, но ярких вспышек не последовало.

Мир напоследок еще раз качнулся туда- сюда как маятник и остановился, незыблемый и прочный, как всегда.

Олеся к его удивлению и какому-то облегчению, и не думала обижаться.
- Нууу, протянула она. - В театре такого не увидишь, жизненно очень сыграно, - и вдруг назвала его по имени. Ничего личного не было да и не могло быть вложено в ее слова, но он поморщился и даже прикрыл глаза. Это была секундная слабость, которая прошла, как он надеялся, незамеченной.

И вдруг его осенило и он только сейчас задал вопрос, с которого наверное и нужно было начать:
-А ты –то что тут делаешь? Почему не ушла? Брат же один домой отправился.

Он уже понял, что она по каким-то своим, ведомым только ей причинам не собирается рассказывать ему о том, что произошло. Почему-то это больше не вызывало в нем такого болезненного интереса как в момент, когда он очнулся, теперь его занимал вопрос, почему Олеся не ушла и предпочла сидеть тут, рядом с ним под накрапывающим дождем.

- Ну, Миша нормально доберется, - задумчиво сказала Олеся. Она продолжала крутить в пальцах сигарету, вытащенную из пачки. Сигарета уже намокла и едва ли ее можно было закурить, но она не выкидывала ее, а крутила в разные стороны, будто это успокаивало ее.
- Он вообще мальчик самостоятельный. Да и в нашем районе все знают, что он мой брат. Он вслушивался в ее слова, потому что опять хотел услышать ту самую интонацию нежности и заботы, звучавшую в ее голосе когда она говорила о брате, но не услышал.
-А я, -продолжила она, люблю воздухом подышать. Под дождиком, - и улыбнулась. – Дай, думаю, посижу, пока ты еще кому-нибудь по шее не решил дать. Дождь для кожи лица полезен, говорят. Вот что я тут делаю.

Он невольно улыбнулся и открыл рот, но она не дала ему ничего сказать и сразу продолжила:
-А ты значит вступился за Артема. А его сестренка тут не при чем. Ну-ну. А что она на тебя взъелась –то?

- Неважно, ответил он. Подумала что-то там себе. Какая разница? Сказала, что я подонок и сволочь. Впрочем, и ты сказала что-то подобное.
Чепуха это все. Машинально он попытался отряхнуться, но понял, что это бессмысленно. Наклоняться было больно. Больно было даже стоять и несмотря на то, что дождь практически прекратился, что-то все равно продолжало стекать по его лицу.

- Я сказала, что ты дурак. В голосе Олеси неожиданно зазвучал металл. И больше ничего, ясно? Она нахмурилась и посмотрела на него гневным взглядом, но вдруг ее взгляд смягчился и она встревоженным голосом сказала:
- Эй, да у тебя опять кровь пошла.
Олеся достала что-то из кармашка передника, что-то скомканное, имевшее непонятный цвет и стала вытирать ему лицо. Ему вдруг показалось, что это то самое ощущение, от которого он проснулся, а не от струй дождя, стекавшего по лицу. Он заподозрил, что она уже вытирала ему лицо от крови, но отмахнулся от этой мысли как совершенно невероятной.

Олеся сделала шаг назад и придирчиво оглядела его.
- Вот так-то получше.
Ему вдруг захотелось, чтобы она улыбнулась, но она оставалась серьезной. Только сейчас он вновь увидел, что у нее зеленые глаза, но это не отозвалось очередной молнией в голове. У нее просто были зеленые глаза. И довольно выразительные, подумал он про себя. Но что они выражали, он все равно не понимал. Ему и не нужно было понимать. Все, что ему было нужно, это чтобы они не вспыхнули презрением. Тут и сейчас. Через пару часов она выбросит и этот разговор, да и его самого из головы, но сейчас это было бы невыносимым.

- Подонок и сволочь?- переспросила Олеся. - Смешно. Не знакома она видать с подонками. Она стиснула зубы и невольно поморщилась, но и эта гримаска ей удивительно шла. – Ты дурак, внезапно сказала она и засмеялась. – но хлопать тебя по щеке я наверное не стану. А то еще свалишься опять. Разве что по шее тебе дать, я на Мишке часто практикуюсь, а ?

Он обиделся. Она стояла и смотрела на него странным и непонятным взглядом, последняя фраза была произнесена с интонацией, которую он и не думал разгадывать. Ему вдруг стало все равно. Он почувствовал, что очень - очень устал.

-Эй, вдруг сказала Олеся. А портфель -то твой где? Я время, конечно, не засекала, но уроки давно уж закончились. Может и школу уже законопатили. Ее собственный портфель стоял рядом со скамейкой, и он обратил на него внимание только сейчас.

Мысль о портфеле не приходила в его голову, он и думать забыл о том, что выскочил из класса оставив на парте и дневник и наверное учебник, может быть тетрадку, он точно не помнил. Портфель наверняка был открыт и валялся под партой. Думать о том, что кто-то мог о нем позаботиться, было глупо.

Он смотрел на аккуратный и красивый портфель Олеси с лоснящимися от дождя лакированными боками и почему-то подумал о том, как много ухажеров наверное боролись друг с другом за право носить этот портфель после уроков. О том, что наверное сегодня этот портфель тащил Ахмет, что еще большее количество желающих с радостью бы отнесли этот портфель до Олесиного дома, если бы она благосклонно позволила.
И о том, что он ни разу в жизни не носил после уроков чей-нибудь портфель. Он встряхнул головой и попытался выкинуть эти мысли из головы. Почему-то ему внезапно стало очень жалко себя, какой-то противной ненужной и немотивированной жалостью и от этого чувства ему стало гадко и неприятно.

- Он в классе остался. Что-то прозвучало в его голосе, что заставило Олесю удивленно посмотреть на него, подняв брови.
- Ну так кто-то тебе его занесет наверное? Ты что, на парте все бросил и направился воздухом дышать? А зонтика у тебя не было, -в ее голосе опять появилась ирония.
- Не занесет. Я один сижу. Как –то так сложилось…Он взмахнул рукой. Неважно. Никуда он не денется. Ну в футбол им поиграют слегка, ножками попинают для развлечения, чернил внутрь нальют или нарисуют что-нибудь в дневнике, а так –то ничего страшного не случится. Не пропадет. Драгоценностей в нем не наблюдается, ничем не примечательный портфель.

Он сам удивился тому, что говорит все это. Это было глупо, стыдно и ненужно, но его несло и он не мог остановиться.

Олеся продолжала смотреть на него с интересом и улыбалась.
- Да…, протянула она. Ты не просто дурак, ты дурак каких поискать. И вновь назвала его по имени. Он не успел ничего ответить.

-А я тебя пожалуй провожу. Воздухом подышу, - неожиданно сказала она и решительно взяла его под руку, от чего у него вдруг опять громко застучало сердце. –а то свалишься по дороге, кто с тобой сидеть –то станет. –Ты где живешь-то?

Он что-то слабо возражал, какие-то слова вылетали из него, но она не обратила на них ни малейшего внимания и только сказала непререкаемым тоном – «Тебя вот я и забыла спросить».
Влажная и окончательно размокшая сигарета полетела в сторону и, схватив свой портфель, она отважно шагнула прямо в грязь своей красивой и чистой туфелькой.

Она проводила его до самого подъезда. Идти ему было сложно, он аккуратно шагал, придерживая левой рукой саднящий и разламывающийся бок с единственной мыслью дойти. Его слегка качало и если бы не поддерживающая его Олеся, он бы пожалуй, свалился бы.

Всю дорогу они молчали, не было произнесено ни слова.
- Ну что, удачно тебе вскарабкаться –сказала ему Олеся. Спасибо, -тут она сделала долгую паузу и только потом продолжила, - за содержательный разговор.

Ему было непонятно к чему она это сказала. Боль становилась все сильней и сильней и его мысли опять поплыли. Стал совсем неважен оставшийся где-то в школе портфель, грязная и заляпанная форма. Мир опять готовился начать вращение вокруг него. Рассеченная бровь болела и он непроизвольно дергал правой щекой, чтобы отвлечься.

Он должен был что-то сказать, но не знал что. Она смотрела на него, и насмешливая улыбка кривила ее губы.
-Ну пока, герой - наконец сказала она и, не дождавшись ответа, развернулась на каблуках и пошла. Он не проводил ее взглядом и поковылял в подъезд. Карабкаясь на четвертый этаж, он снова вернулся к мысли о том, что все-таки случилось там, в школьном дворе.

Все случившееся и оставшееся у него в памяти казалось придуманным и невероятным, таким же странным, как и вспышка холодного сиреневого света у него перед глазами.

И не менее странным и не укладывающимся в голове было то, что его провожала до дома самая красивая девушка школы.

Глава 27
Ахмет был личностью очень примечательной, можно сказать, легендарной. Сомнительно, что кто-то помнил, как его зовут на самом деле, все его знали как Ахмета, что являлось производным от фамилии Ахметов. Возможно, он и сам уже давно забыл свое реальное имя.

Учился он трудно. Несмотря на все усилия учителей, он просидел дважды в одном и том же классе и в результате самые упертые из учителей вздохнули с облечением, когда он, все-таки каким-то чудом дотянув его до 8-го класса ушел из школы продолжать свое обучение в ПТУ.
О том, как Ахмет учился в школе можно было судить хотя бы на основании того факта, что на учете в детской комнате милиции он состоял с третьего класса.

Чему и как Ахмет учился в ПТУ никто не стремился узнать. Ахмет был известен совсем другим. Ахмет был боксером. Начал заниматься боксом он совсем недавно по инициативе той самой детской комнаты милиции. Удивительно, но именно милиционеры сочли, что «трудный мальчик» может сосредоточиться на спорте и его энергия будет направлена в созидательное русло. Как ни странно, но бокс Ахмету понравился. «Трудный мальчик» занимался остервенело, причем за какой-то год занятий стал победителем районных соревнований и занял второе место на городском чемпионате.
Ахмет несомненно занял бы и первое место, но в финале он был банальным образом дисквалифицирован за запрещенный удар ниже пояса. В результате новоявленного чемпиона уволокли с ринга в медпункт, а Ахмету досталось всего второе место. Что случилось с чемпионом после этого никому не было известно, все знали только то, что на областные соревнования чемпион поехать не смог «по состоянию здоровья», а Ахмет туда и не стремился. Надежды милиционеров на его исправление или на то, что его агрессия будет направлена в нужное русло не оправдались. И по слухам все просто ждали момента, когда Ахмета заберут в армию, до чего было еще далеко.

Дружки Ахмета спортом не занимались. Им было достаточно информировать окружающих в любом районе города о том, что они «Ахмета знают» и этого обычно было достаточно для того, чтобы любые возможные конфликты умирали в зародыше.

Он сделал глубокий вдох, но проклятая ватность ног никак не желала проходить. В какую-то секунду он тревожно оглянулся, но не увидел за спиной никого. Он остался один.

Увидеть Ахмета в школьном дворе, во дворе школы, которую Ахмет покинул прошлой весной, было шоком. Он еще раз посмотрел на скамейку как будто желая убедить себя в том, что ему показалось, что он обознался и перепутал.
Перепутать было сложно. Внешность у Ахмета была характерной. Ее можно было бы описать одним словом –«здоровый». Чего там было больше, габаритов или звериной, натуральной агрессии было неважно. Абсолютно неважно. Чем-то очень тревожным веяло от коренастой фигуры Ахмета и ощутивший это чувство обычно не занимался самокопанием и анализом. Доминировало желание оказаться подальше от этого места.
Именно это желание возникло и у него. Он еще раз оглянулся, осознавая, что выглядит маленьким и затравленным. Его спокойный и как ему казалось, уверенный тон и все поведение оказались самовнушением, фикцией.
-неужели я правда могу быть таким только с первоклассниками, мелькнула и сразу пропала мысль, сменившись значительно более практичной –а может быть убежать? Обернувшись в третий раз, он попытался оценить свои шансы на то, что успеет скрыться отсюда. Метнется назад, за угол школы, и там припустит со всей возможной скоростью, и наплевать на оставшийся под партой портфель, который возможно зальют чернилами, или сыграют им в футбол. Судьба портфеля казалась неважной и несущественной.
В какое-то мгновение он ощутил, что непроизвольно для него самого его нога напряглась и дернулась, будто отправляя напрягшееся тело в стремительный бег.
Но ноги по прежнему оставались ватными.

Он не смог бы с уверенностью сказать, сколько времени длилась томительная и тягучая пауза. Она могла длиться секунду, десять секунд. Минуту или десять минут. Он не знал. Он ощутил, как его бросило в жар и мгновение спустя лоб покрылся холодной испариной.

-чего озираесся, вкрадчиво спросил знакомый сиплый голос. –с малышней только и храбрый?

Вопрос прозвучал в фоне. Он услышал вопрос и понял его. Но вопрос мелькнул где-то на периферии сознания.

Рефлекторно напрягшаяся для бега нога все еще дрожала от напряжения, но именно этим она как-то встряхнула его и привела в чувство.
-убежать? Да легко. Я легко могу убежать. У них тут были свои дела. Я вмешался, но глупо играть в героя в такой ситуации.
Мысли его были не совсем такими. Едва ли они складывались в мозгу в конкретные предложения, скорей это были обрывки-оправдания своей слабости. Его мысли крутились вокруг чего-то важного и нужного, но никак не могли выцепить это важное из хаоса удобных и дающих хоть какую-то надежду на лучшее мыслей.
-ну убегу. Может, я и не попадусь им больше никогда. Ну или накостыляют слегка если поймают. Я же ничего не сделал. Ну толкнул немного этого первоклассника, подумаешь.

Он машинально поднял руку, поднявшуюся с трудом, будто весила несколько тонн и машинально потер щеку, которая все еще горела. Щека отозвалась радостным покалыванием и маленькие иголочки проскочили через кончики пальцев и разбежались по телу, наполнив его теплой и мягкой волной. Он вспомнил презрение в ее взгляде те слова, которые она произнесла, гордо задрав подбородок, глядя на него сверху вниз. Он вспомнил беспомощный взгляд Артема, его глаза с крупными катящимися по щекам слезами, которые мальчик даже не пытался вытереть.
-Нет, Артем, прошептал он. Тебя больше не будут отлавливать и затаскивать в школьный двор из-за того, что у тебя такие «защитнички» как я. Накостыляют? Ну пусть костыляют. Не впервой. Первый уже получил по морде от старшей сестренки. Переживем. Верно, Артем?
Он обращался к давно ушедшему со двора мальчику как если бы тот продолжал стоять рядом и с надеждой и доверчивостью смотрел на него, и слезы больше не текли по его лицу.

Он стиснул зубы и повернулся грудью к скамейке и Сиплому, стоявшему и ухмыляющемуся прямо ему в лицо.

-я не озираюсь, ответил он наконец на вопрос Сиплого. Просто осмотрелся, не смотрит ли кто. Вдруг помешают, нехорошо.
Он прилагал все свои силы к тому, чтобы его голос звучал спокойно и немножко с ленцой, пытаясь скрыть то, насколько ему было страшно. Голос предательски дрогнул и Сиплый весело заржал.

-мальчуган перепугался. Ну не пугайся. Мы справедливые. И внезапно Сиплый нахмурился. Его напускная веселость испарилась в течение секунды, сменившись выражением злой сосредоточенности. Глаза сузились и превратились в щелки, на щеках заиграли желваки.
-пойдем, побазарим? Продолжил Сиплый и схватив его за рукав, мягко, но настойчиво потянул в сторону скамейки.

Он стоял и не двигался, несмотря на натяжение рукава. Горькое чувство обреченности наполнило его и он ничего не мог с этим поделать. Парни неподалеку с интересом наблюдали за ним, Ахмет, не обращая внимания на Олесю, дернул ее за рукав, усаживая рядом, когда она попыталась подняться, тоже наблюдал за ним.
Четкого и ясного выражения лиц не было видно, вот когда он поблагодарил собственную близорукость.
Сиплый продолжал настойчиво тянуть его за рукав и в этот момент он выдохнул. В этот самый момент Олеся, усаженная рывком Ахмета на скамейку, тоже скользнула по нему взглядом. Ему показалось, что и на ее лице он прочел презрение. Презрение и равнодушие.
Щеку кольнуло еще раз и подвигал челюстями. Ощущение анестезии не проходило.
-ну и к лучшему, подумал он и стиснул зубы. Презирайте, презирайте. За что меня уважать-то ?

В это мгновение что-то сверкнуло в его мозгу и он увидел этот самый школьный двор, но не тусклый и мрачный, как сегодня, а солнечный и яркий, залитый светом в отсверкивающей зелени. И Корейца, сидящего на корточках и грызущего неизменную соломинку. И внимательно и серьезно, без улыбки, смотрящего на него своими слегка раскосыми глазами, будто ожидая чего-то.
«В голове, брат. Только в голове» прилетело откуда-то воспоминание и испарилось, не оставив даже следа.
И почему-то непонятно почему ноги перестали быть ватными. Он расправил плечи и глубоко вдохнул, расправив грудь, задержав воздух насколько можно. «Помни, главное, это дыхание».
-Помню, прошептал он в никуда.
И резко дернул рукой. Рукав вырвался из руки Сиплого со звуком рвущейся материи.

-руки. Руки убери, я сказал. –Он опять не узнал свой собственный голос. Он не знал насколько громко прозвучала эта фраза. Он только увидел, как удивленно изменилось лицо Сиплого и как привстали парни, сидящие на корточках рядом со скамейкой.
Реакцию первоклассника он не увидел, да это было и неважно.

Он смотрел на скамейку и в горле перекатывался комок. Хаотичные картинки мелькали перед его глазами тогда, когда шел с скамейке.

Боль, обида, ненависть, злость на самого себя. Он шел и его голова освобождалась от мыслей, от страха, он перестал думать о том, что будет и хотел только одного, чтобы то, что неизбежно произойдет, наконец произошло. Зубы были стиснуты настолько сильно, что казалось, их будет невозможно разжать для того, чтобы произнести хоть слово.

Сиплый остался стоять где стоял, удивленно посмотрев ему в след. Он не обратил на это ни малейшего внимания. Краешком глаза он увидел, как выражение безразличия на лице Олеси сменилось каким-то другим выражением, она даже привстала, но потом вдруг сама села обратно и опять склонила голову. Пушистые волосы вновь полностью скрыли ее лицо.
Он смотрел на Ахмета и шел. Он не видел больше ничего и ни на что не обращал внимания. Другие парни, Сиплый, самая красивая девушка школы, сидящая в каких-то метрах от него, унеслось куда-то далеко, на километры отсюда. Они просто перестали существовать.

Он шел и контролировал дыхание. Дыхание, только это было важным. Только это и контроль над непослушным телом, каждая клеточка которого кричала и молила –«Беги, беги».
Он остановился и сделал еще один выдох.
Зубы были по прежнему сжаты, но вдруг неожиданно для него самого, он произнес «ты что в девочку вцепился. Отпусти ее. А мы с тобой разберемся, поговорим».

Собственная фраза удивила и испугала его самого. –При чем тут девочка? Как мы будем разбираться? Все планы, крутившиеся у него в голове пока он шел, о том, что можно как-то уладить ситуацию словами, как-то договориться, ведь наверняка можно было как-то договориться, рухнули. Он сказал то, что сказал и уже ничего нельзя было поделать. Сказанное в конце слово «поговорим», оставленное как лазейка, как маленькая дверца для нормального исхода, не значило уже ничего и выглядело глупо и смешно.

Ахмет ухмыльнулся и встал. Ахмет был действительно большим. По росту как ни удивительно, Ахмет был немногим выше него, хотя и был ощутимо старше, по-любому не меньше 16-ти или 16-ти с половиной лет.
Ахмет потянулся и заведя пальцы в замок с видимым удовольствием хрустнул ими.
Ахмет явно наслаждался ситуацией. В воздухе повисла пауза, а может быть ему так показалось, он бы не смог поручиться.
-так поговорим или разберемся, наконец-то прозвучал вопрос. Несмотря на ленивый тон с привычным уже для слуха растягиванием гласных в вопросе ощутимо прозвучала угроза. Все вокруг этого парня дышало угрозой, она сгустилась вокруг них, а может быть, это было самовнушение, может быть, это липкий страх, разворачивающийся внутри живота, реакции всего организма, который что-то чувствовал, и это «что-то» было очень нехорошим…Кто знает.

Дыхание, только дыхание было той соломинкой, за которую он держался. Вдох, выдох. Считать удары сердца. Вдох, выдох.
-я сказал, разберемся, -удивился он, услышав свой голос и произнесенное слово. –Ведь я хотел сказать «поговорим», или все-таки «разберемся?»

-ах, разберемся, повторил Ахмет и перестал хрустеть пальцами. Толстые, похожие на сардельки пальцы сложились в здоровенные кулаки и тут он увидел в выемке между большим и указательным пальцем тот самый знак. Пять точек. Четыре в углах квадрата и одну в центре. К этому моменту он уже знал значение этого символа. У Ахмета точки были не нарисованы шариковой ручкой, скорее всего это была татуировка, а может быть рисунок, нанесенный каким-нибудь фломастером, доступный только детям обеспеченных родителей, которые могли купить своим чадам это импортное чудо у фарцовщиков.

Это было неважно. Сам вид этих точек, собранных в незамысловатую фигуру на здоровенном кулаке боксера, опять заклубил в его голове воспоминания, идущие не в хронологическом порядке, нарезка была бессистемной, но яркой и четкой. Солнце. Солнце, ярко и ровно светящее в лицо, «руби дерево, обезьяны разбегутся», «а что если не разбегутся?», «а ты молодец, парень», «ты смог, брат, ты смог», «мы не боксеры, пусть они руки берегут».

В этот момент девушка, по прежнему сидящая на скамейке, внезапно подняла голову и посмотрела на него. Она смотрела на него и он не мог понять значение ее взгляда. Но луч солнца, внезапно прорвавшийся сквозь тучи, вдруг полыхнул в ее волосах и его сердце ухнуло вниз, когда он видел ясное свечение солнца, запутавшегося в волосах.

Он посмотрел на Ахмета и ровно и спокойно выдохнув, повторил:
-разберемся. Ты правильно расслышал.

Он улыбнулся. Он улыбнулся так, как давно не улыбался, почти разучившись улыбаться вообще. Он улыбнулся, но не так, как когда-то, в той, другой жизни.
Его лицо улыбалось, все, кроме глаз. Глаза не улыбались.
Было наверное что-то в его улыбке, что-то такое, из-за чего в лице Ахмета что-то неуловимо дрогнуло. Как если бы Ахмет почти понял что-то, что-то заключалось в этой странной и непонятной улыбке, совсем непохожей на улыбку.

А солнечный ареол до сих пор светился у него перед глазами и лицо Ахмета смазалось и превратилось в серый, ничего не выражающий овал.
Из левого глаза не удержавшись, выкатилась слеза и поползла вниз по щеке, он не смахнул ее.
Сердце стучало, но стучало ровно, вдох, выдох. И даже густой клубок липкого страха затих внутри, перестав разворачивать свои щупальца, впустив внутрь абсолютную пустоту и покой.
И яркая вспышка спокойного сиреневого света наполнила окружающий мир холодным свечением.

Серый овал лица Ахмета продолжал плясать перед ним, но он перестал слышать, перестал ощущать и чувствовать. Перед ним был уже не овал, не смутный раскачивающийся силуэт, перед ним висела и медленно колыхалась на ветру изодранная и израненная газетная подшивка в бликах и отсветах сиреневого.

Ахмет ударил. Не даром он столько молотил по боксерской груше, ставя удар, с трудом запихивая свои кулаки в боксерские перчатки. Множество раз Ахмет бил на ринге, идя от победы к победе. Много раз одного сжимания этих кулаков было достаточно для того, чтобы лица окружающих бледнели, для того, чтобы ему отдавали гривенники и пятачки, выданные родителями на завтраки, много раз одного его вида было достаточно для того, чтобы все было так, как он, Ахмет, хочет.

Ахмет ударил. Ударил изо всей силы, собранной в тот момент из ненависти к этому странному и непонятному стоящему перед ним задохлику, который казалось плакал от страха, но стоял и не боялся говорить странные и неожиданные слова.

Этот удар был мощным и резким, сильный поставленный удар чемпиона. Окружающие уловили этот удар мельком, размазанным в пространстве и времени между долями секунды как неуловимое и неопредолимое движение без начала и конца.

Этот удар невозможно было парировать.

Но не для человека, которого каждый день томительного горячего и такого длинного лета тренировал Кореец. Он увидел этот удар мельком, уловил его сетчаткой глаза, но не успел удивиться. Импульсы нервной системы заученно послали приказ и тело послушно среагировало само. Этот блок, это движение было одним из самых простых, жесткий блок, предплечьем и кулаком. Кореец обучил его этому защитному движению одним из первых, объяснив, что только иногда, только после долгой-долгой практики, буквально у единиц получается выполнить этот блок так, как задумывали его создатели.
Волей случая это произошло. Это было случайностью, но на противоударе, уводя и размазывая энергию удара, который, если бы достиг своей цели, надолго бы уложил его в больницу, жестко сжатый и ободранный от тысяч ударов о простую газетную подшивку кулак вонзился в нервный узел на сгибе локтя Ахмета.

Он не видел, как изумленно и непонимающе распахнул глаза Ахмет, когда его руку пронзил миллион маленьких иголок, сделав ее полностью бесчувственной так, что она бессильно упала плетью вниз.
Он уже не видел ничего, не видел, как Ахмет замахивается второй рукой, потому что время, также пронизанное сиреневым светом одновременно спрессовалось и замедлилось вокруг него. Капли пошедшего дождя зависли в воздухе и замерли, газетная подшивка перед его лицом замерла и целую вечность его глаза ждали и отсчитывали мгновения пока легкие Ахмета выталкивали из бочкообразной груди воздух. Выдох. «Главное попасть на выдохе, только на выдохе».
Он ударил. Он спрессовал в этот удар все. Он вложил в него ненависть и страх, всю ту боль, которую не мог больше терпеть, все унижения и издевательства, выпавшие на его недолгую жизнь, убитого на его глазах котенка, ухмыляющиеся улыбки и снисходительные усмешки, залитые чернилами тетрадки и заляпанные в грязи рубашки, все то, что не мог больше носить в себе, он вложил в удар презрение в ее глазах и всю несправедливость ее слов, слезы в глазах Артема и спокойный и одобряющий взгляд Корейца.

Кулак, израненный и заживший сотни раз, залитый йодом и ободранный вновь, и защищенный плотными и каменными на ощупь мозолями, кулак, никогда не побывавший в боксерской перчатке и никогда не бивший по груше, небольшой, но сжатый так, что внутри не осталось ни миллиграмма воздуха так, что ногти больно впились в ладонь, ударил в солнечное сплетение Ахмета через миллисекунду после выдоха.

Этого удара не увидел никто.

Он вложил в этот удар все, что мог. Он уже не ощутил, как наваливается на него туша Ахмета, не почувствовал как уже занесенный удар Ахмета все-таки достает его и как кровь заливает его лицо, стекая струйками из рассеченной брови, склеивая ресницы. Они падали и падали, пока земля не подставила себя под удар. В момент, когда он коснулся земли, он уже ничего не чувствовал, как не почувствовал как большой обломок камня хрустит у него под ребром. Или это хрустело ребро?

Он отключился.

Глава 26
Двое пацанов, выглядевших вполне как первоклассники, стояли друг напротив друга. Но как же они отличались. Тот, что стоял к нему спиной, сжимал в правой руке портфель, его плечи были опущены и даже со спины было заметно, что он еле сдерживается от того, чтобы заплакать. Но мальчик не плакал.
Второй бы его прямой противоположностью. Форменная курточка была расстегнута, рубашка тоже была расстегнута почти до середины. Его лицо выражало ленивое безразличие, он грыз семечки и сплевывал их в прямо на аккуратно выглаженный костюмчик понурого пацана, в то самое время как левой ногой методично и равномерно как метроном пинал по портфелю. Удары чередовались по силе, то сильней, то слабей, но портфель не вырывался и не падал, хотя было очевидно, что долго так продолжаться не может. Это бросалось в глаза и по стиснутым изо всех сил костяшкам пальцев, побелевшим и с трудом удерживающих ручку портфеля, и по понурой фигуре друга Артема.
Все происходило в полной тишине, никто не произносил ни слова и только равномерные пинки ногой по портфелю то глухими, то звонкими «бумц» наполняли окружающее пространство звуками, на которые поначалу не обращаешь никакого внимания, но спустя краткий промежуток времени начинающими раздражать и выводить из себя.

Артем сделал шаг вперед, но он остановил его. Его внимание было приковано к открывшейся перед ним картине и что-то болезненно нетерпимое отозвалось в сознании. Он не посмотрел на Артема, но тем не менее в момент начала движения его ладонь машинально отодвинулась в сторону и преградила Артему путь. Грудь Артема стукнулась о ладонь, мальчик попытался сдвинуть ее со своего пути, но у него не получилось.

-не лезь, Артем. Стой, где стоишь. Как друга твоего зовут?
Артем почти всхлипывал, колыхания его груди передавались толчками через ладонь: И все таки Артем еле слышно пробормотал
- Его зовут Миша, и еле слышно всхлипнул. –а этого…Артем запнулся, как будто не мог подобрать слова, зовут…

-Ну, как зовут второго, остановил он Артема, -неважно. –Меня его имя волнует мало. Если понадобится, уточню у него самого. Разберемся так сказать, по ходу пьесы.

-Стой, где стоишь, Артем, ты понял? Он внимательно посмотрел на мальчика и тот еле заметно кивнул. – Вот и отлично.

Он шагнул вперед и подошел к стоящей парочке. Небо было затянуто тучами, наверху видимо, был сильный ветер, совсем не ощущавшийся тут, поскольку облака стремительно летели по небу. И ни одного просвета, подумалось ему почему-то.

Он подошел как раз во время. Нога, пинавшая портфель, поднялась в воздух, но ударить не смогла. Он молча встал между ними и отодвинул Мишу вбок и назад.
- Все, закончили представление. Пора по домам, произнес он спокойным голосом.
Потерявший равновесие пацан чуть не упал, когда его нога промазала мимо цели. У него были яркие синие глаза и если бы не перекошенный от злости рот и прищур, его даже можно было назвать очень даже привлекательным первоклассником.
-ты чё? - Почти завопил хулиган. - Не лезь не в свое дело, понял?!!, Отвали!

Он спокойно ответил-кто я такой, не твое дело. Я приятель Миши, верно, Миша? И посмотрел на мальчика, стоящего с понурой головой чуть сзади. Миша никак не отреагировал на вопрос. Его голова была опущена вниз и по вздрагивающим плечам было заметно, что он все-таки не сдержался и заплакал.
-ну вот, обратился он к обидчику. Довел моего приятеля до слез. А портфель-то новый. Деньги за него платили, а ты его пачкаешь. Нехорошо.
Вежливое и спокойное обращение совсем не убавили прыти синеглазому. Резко вытерев свою шевелюру рукой и еще сильней прищурив свои ярко-синие глаза от чего его глаза превратились в щелки, хулиган резко пнул ногой по портфелю еще раз, но не попал. Вместо этого его нога угодила по ноге Михаила, от чего тот, слегка покачнувшись, окончательно и бесповоротно заревел, продолжая тем не менее крепко цепляться за портфель, будто он являлся единственной надежной и незыблемой вещью в окружающем его мире.

-Ну вот. Ты я смотрю драться начал. Зачем друга моего ударил, а? –еще более спокойным голосом спросил он. Он ведь и сдачи тебе может дать, не задумывался об этом? У него тоже две ноги, если ты считать научился, что не факт, судя по твоему поведению.

Ироническую издевку синеглазый не уловил.

-Ударил и что, по портфелю метил. Промахнулся. Не твое дело. Произнеся это, хулиган попытался пнуть ногой еще раз, но не успел.
Получив едва ощутимый толчок в опорную ногу в момент удара, от неожиданности он не смог удержать равновесия и грохнулся на землю, немедленно перепачкавшись в грязи. И сразу же немедленно заорал в голос –«ты меня ударил!!! Ты за это ответишь» и грязно выругался. Удивление в его голосе было настолько густо перемешано с ненавистью и злобой, что это казалось невероятным для мальчика семи лет от роду.

-я же сказал, повторил он спокойно. А ты слов, похоже, не понимаешь. Но я надеюсь, ты научишься. Рано или поздно. А слова такие рановато тебе произносить. Советую помыть рот с мылом, пока другие тебе не помыли.
Он повернул голову к по-прежнему сидящему на земле пацану, имени которого не знал, и его глаза блеснули яростью.

Несмотря на ярость, он удивился, насколько спокойным и усталым показался его голос. Эмоции, разгоревшиеся внутри от созерцания этой картины, никуда не ушли. Но они были так далеко, настолько тесно переплелись с его собственными воспоминаниями, что он не мог дать им выхода. И уж точно не перед лицами первоклашек.

Артем и Михаил стояли рядом и молча смотрели на него. Новенький и аккуратный портфель Михаила был перепачкан в грязи и выглядел ужасно. Комочки грязи также покрывали чистый и отглаженный форменный пиджачок и почему-то от созерцания этой картины у него самого слезы навернулись на глаза. Он представил себе, как этого симпатичного мальчика отправляют в школу, в которой его ждет не радость и веселье, а общение с теми, кто находит радость и веселье в том, чтобы издеваться над этими домашними и добрыми мальчуганами, не умеющими и не могущими постоять за себя.

Он проглотил подкативший к горлу комок и присел рядом с мальчиками на корточки. Наклонив голову, чтобы они не могли увидеть выражение его лица и все-таки предательски подступившие к глазам слезы он стал счищать грязь с портфеля и пиджака Михаила.

Синеглазый продолжал неразборчиво материться неподалеку, но почему-то не встал и продолжал сидеть на земле, безнадежно пачкая одежду. Местами уже появились лужи, относительно сухих островков земли было немного и мягкая и набухшая земля охотно прилипала к одежде.

Все, тихо и едва слышно пробормотал он, стараясь не выдать своих эмоций. Все. Больше он вас не тронет, я обещаю.

И в этот момент оба мальчугана, и до этого всхлипывавшие, вдруг заревели, глядя куда –то ему за спину.

Он медленно обернулся и встал с корточек.

Все происшедшее заняло максимум пару минут, а то и меньше, и он был настолько сконцентрирован на двух мальчиках, был настолько загипнотизирован мерными «бумц» ударов по портфелю, настолько все происшедшее всколыхнуло его личные воспоминания, что он просто не обратил внимания на то, что они не одни.
Метрах в двадцати от них на старой скамейке, в тени густых ветвей того самого дерева, того самого, до сих пор несущего на своем стволе отметину от удара Корейца, сидела группа людей.

На первый взгляд их было пять или шесть и среди них одна девушка. Все не уместились на скамейке и трое сидели рядом прямо на островке сухой земли под ветвями, на естественном бугорке, все еще покрытом пожухлой травой и сухими желтыми и красными листьями. Сидящие на земле прихлебывали пиво из одной единственной бутылки, передаваемой по кругу, и курили. Девушка сидела на самом краю скамейки и что-то бурно обсуждала с сидевшим рядом парнем, это был монолог, во время которого она размахивала руками и трясла ими перед носом невозмутимо отхлебывавшим из другой бутылки пиво парнем.

Он успел уловить движения ее рук буквально краем глаза, поскольку уже в тот момент, когда он встал и повернулся, с другого края скамейки встал второй парень и решительно направился в его сторону, отбросив в сторону бычок от сигареты.
Остальные в этот самый момент замолчали, руки девушки бессильно опали и она опустила голову вниз, ее длинные пепельные волосы упали вниз и коснулись кончиками юбки, полностью скрыв лицо.
Сидевшие на траве шумно гоготнули и с интересом наблюдали за происходящим.

Артем и Миша в унисон ревели, наблюдая за приближающимся парнем, синеглазый первоклассник продолжал сидеть с ехидным выражением на лице.

Он внутренне похолодел. Какая-то волна прокатилась по его телу от макушки до самых ног и он ощутил, как будто мелкие иголочки кольнули в кончики пальцев на ногах. Он узнал девушку и парня, с которым она бурно выясняла отношения.
Только теперь он понял, что пытался ему объяснить и рассказать Артем, когда они спешили во двор. И пришедшее понимание было неприятным.

-Это твоя сестра, спросил он Михаила, слегка повернув в его сторону голову. Михаил не ответил, он продолжал реветь, но слегка качнувшаяся вниз голова подтвердила положительный ответ на этот вопрос. Ответ, который он уже знал.

Ее звали Олеся. В их школе ее единственную звали Олеся и может быть одно это могло бы привлечь к ней внимание мальчиков. Может быть так, а может быть и нет, потому что ей это было не нужно. Она считалась самой красивой девушкой в школе. Она училась в параллельном классе и как он быстро прикинул, была на полгода-год старше него.
Она была действительно красива. Правильные черты лица, большие и пронзительно зеленые глаза, идеальная форма губ, все это, даже абсолютно не воспринимаемое в их возрасте, привлекало к ней взгляды всегда, когда она шла по коридорам школы. Обычная школьная форма с коричневым передником настолько изящно облегала ее стройную фигуру, что даже заметив ее со спины, невозможно было оторвать свой взгляд. Мальчики ухаживали за ней с первого класса, но по рассказам, и в детском саду ей не давали прохода. Она принимала ухаживания как должное. Нести ее портфель после школы считалось великим достижением и редких счастливчиков, которые удостаивались этой почетной миссии провожали уважительными взглядами. Она ни с кем не гуляла долго, никто не видел ее рассерженной или бурно выражающей свои эмоции. Она всегда была спокойной, и ироническая улыбка на ее губах часто вгоняла в краску очередного воздыхателя. Она никогда не пользовалась помадой, хотя большинство девочек не расставались с ней класса с пятого, откладывая деньги за завтраки, чтобы купить у спекулянтов вожделенный тюбик.
Она была хороша и так, ей не требовалось украшать себя помадой. По рассказам, ее родители были простыми рабочими и якобы именно отсутствие денег было причиной того, что она не покупала косметику, но мало кто слушал эти высказывания, поскольку никто не оспаривал непреложного факта того, что она была и без того хороша.

Сейчас Олеся сидела с опущенными плечами, волосы как и секунду назад закрывали ее лицо, они слегка покачивались в такт движениям ее головы. Прошло мгновение и она закрыла лицо ладонями.

Он никогда не обращал на нее внимания. Он твердо знал, что не представляет ни малейшего интереса для девочек. После одного- двух походов по коридорам с очередной идиотской надписью на вырванном из тетрадки листке бумаги, прикрепленном незаметно к его спине, ему едва ли можно было рассчитывать на уважение окружающих. Если он не мог добиться уважения в своем классе, какой смысл ему было думать о ком-то еще? Да и уважал ли он сам себя тогда, в прошлом и позапрошлом году? Сейчас он не помнил.

Забавная ирония судьбы, подумалось ему. Я вступился за брата самой красивой девушки школы. Имя которой часто произносили закатывая глаза вверх. За брата девушки, которая проходя мимо не удостаивала меня даже взгляда мельком, а если и натыкалась случайно взглядом, то смотрела равнодушно, как на таракана или предмет мебели, волею случая оказавшийся на пути.
Подумав о взгляде Олеси он машинально вспомнил другие зеленые глаза, смотревшие на него однажды далеким летним днем совсем другим взглядом…Он взмахнул головой, отгоняя воспоминания.

Вставший со скамейки парень приближался. Парень шел неторопливо, никуда не торопясь, также, как и синеглазый первоклассник лузгая семечки, гирлянда шкурок от которых прилипла к его нижней губе. Парень не стремился их стряхнуть. Шел он враскачку, немного наклонясь вперед, будто находясь в средней стойке для бега, готовый немедленно побежать, растопырив в стороны руки и поймать, схватить.

Парень почти приблизился. Шелуха семечек повисла на его губе и наконец-то он поддел ее пальцем и она плавно полетела на землю. Парень остановился рядом со все еще сидящим на земле хулиганом и протянув ему руку, одним сильным движением оторвал безымянного синеглазого от земли и поставил на ноги, после чего произнес сиплым голосом, лениво растягивая гласные:
-не-Е-Е-ехорошо ма-А-А-аленьких обижать, -продолжая лузгать семечки.

Мысленно он окрестил его Сиплым и к собственному удивлению, задумался, почему тот так разговаривает. Потому, что рот забит шелухой или у родителей не хватило времени отвести ребенка к логопеду? Но мысли внезапно оборвались.

-Что здесь происходит? – голос прозвучал звонко, до боли знакомо и настолько пронзительно, что у него защемило сердце. Тик-так, внутренний маятник качнулся и застучал, каждая следующая секунда в два раза быстрей предыдущей. Он невольно сглотнул.

-Я спрашиваю, что здесь происходит, упрямо повторил голос.

Он медленно повернул голову. Она стояла рядом с плачущими Артемом и Мишей и гневно смотрела на него. Это была Таня. Ее глаза были наполнены негодованием, волосы растрепались и внезапно выглянувшее в просвет туч солнце вдруг отразилось от ее яркого комсомольского значка и на мгновение ослепило его. Он невольно моргнул и крошечная слезинка на мгновение преломила ее лицо. Несмотря на близорукость, он вдруг увидел каждую черточку ее лица, легкую морщинку над бровью, растрепавшиеся пышные волосы и солнце, вдруг заигравшее в ее волосах, как тогда, в столь далеком сейчас августе.

-Почему она смотрит именно на меня, подумал он, отводя глаза, но додумать мысль не успел, потому что «Сиплый» таким же ленивым голосом как и раньше, неторопливо убирая очередную шелуху с липкой выпяченной вперед нижней губы, произнес:
- а то и пра-А-А-аисходит. А-а-абижает мальчиков, ребят а-а-абидел. Брата моего ударил, ура-А-А-анил в грязь. Гля, вона как они ревут.

И тут произошло то, чего он менее всего ожидал. Отпустив плечо все еще всхлипывающего Артема, она подошла к нему, чеканя шаг, насколько это было возможно и глядя ему прямо в глаза, четко выговаривая каждую букву произнесла:
- ну ты и гнида. Сволочь. Ты еще хуже, чем я думала. И произнеся последнее слово, она широко размахнулась и ударила его ладонью по щеке. –Подонок. Ты за это ответишь. За все ответишь. Ты понял, скотина?

Он стоял, опустив руки. Ему показалось, что ее удар длился вечность. С момента замаха, когда ее ладошка заслонила на мгновение солнце и полетела по ниспадающей траектории к его щеке он пятьдесят тысяч раз мог успеть уклониться или перехватить ее запястье. Он не шелохнулся и не произнес ни слова. Ее ладонь звонко впечаталась в щеку, но его голова не качнулась ни на миллиметр. Он смотрел в ее горящие бешенством глаза и проговаривал про себя десятки и сотни фраз, которые мог бы и хотел бы сказать. Ее пронзительно зеленые глаза сверкали от гнева и солнце запуталось в ее волосах.

- Вали отсюда. И детей забирай. Живо. Он удивился, когда услышал эти слова, грубо произнесенные незнакомым хриплым голосом и удивился еще больше, когда понял, что сам их произнес.
Маленькие иголочки радостно и деловито кололи щеку, щека горела и знакомый «тук-тук» запульсировал в висках.
Он посмотрел в ее глаза и задался вопросом, умеет ли она читать по глазам, в состоянии ли она ощутить или догадаться о том, что он испытывает и какие эмоции его переполняют. Он чуть не удержался от искушения потереть горящую щеку ладонью и постарался изобразить на лице настолько сильное равнодушие и цинизм, насколько был способен.

От его слов она задохнулась от гнева и размахнулась еще раз. Он равнодушно и неторопливо отклонился назад.
-я неясно выразился? Уходите отсюда, быстро. Ему было страшно оборачиваться, он боялся, что к Сиплому успеет присоединиться остальная компания и лихорадочно пытался разобраться в ситуации.

Спокойным голосом Таня произнесла-«спасибо, мальчик». Ошеломленно, он посмотрел на нее и понял, что она обращалась к Сиплому, который по прежнему расслабленно стоял и грыз семечки в унисон с голубоглазым мальчуганом. Они сплевывали шелуху прямо ему на брюки и несколько шкурок уже успели прилипнуть к штанинам. «спасибо, что вступились за них», продолжила Таня, поворачиваясь к нему спиной. Артем беспомощно повернулся и открыл рот, но не успел ничего сказать.

- Тсс, приложил он палец к губам и успокаивающе улыбнулся. Не говори ей ничего, произнес он губами, еле слышно, в надежде, что Артем услышит и поймет.
Артем в замешательстве кивнул головой и нехотя стал уходить, и он одобряюще помахал ему рукой. –Ни слова, парень, произнес он одними губами, но уверенности в том, что Артем его понял, у него уже не было. Все трое скрылись за углом школы и в последние краткое мгновение он увидел, как солнце, по прежнему ярко сверкающее в небольшом просвете туч, вдруг перестало сверкать в ее волосах и погасло.

Он развернулся и посмотрел на Сиплого.
Компания на лавочке по прежнему сидела, явно получая наслаждение от происходящего. Увидев, что ее брат ушел, Олеся казалось, облечено вздохнула и продолжила что-то с жаром высказывать сидящему рядом с ней парню, отбрасывая непослушно лезущие на лицо волосы.

Парень не обращал на нее никакого внимания, но когда она попыталась встать, схватил ее за руку, перехватив бутылку с пивом в другую руку, и сильно дернув, усадил обратно рядом с собой. После чего улыбнулся и развалился на лавочке поудобней.

Только в этот момент к нему пришло понимание того, кто именно сидит рядом с Олесей на лавочке. Неосознанные мысли уже крутились в его голове, но никак не могли оформиться. На мгновение иголочки в щеке перестали колоть и лицо застыло как маска, будто полная анестезия как после обезболивающего укола стоматолога лишила лицевые мыщцы ощущений и способности двигаться и чувствовать.

Сейчас он мог точно сосчитать количество парней. Всего их было пять. Сиплый, трое сидящих на холмике под деревом и Ахмет. Это был Ахмет и поэтому общее количество присутствующих было абсолютно неважно.

Он попытался сглотнуть и не смог. Тело не повиновалось ему, ноги стали привычно ватными и на секунду он испугался, что сейчас упадет, не сумев сделать ни шага.

Хуже этого было невозможно что-либо представить.

Глава 25
День сменялся днем.
Жизнь вошла в рутинную колею. Осень все сильней и сильней вступала в свои права, луж и грязи становилось все больше и больше, солнце все реже и реже пробивалось сквозь тучи, становившиеся все плотней и плотней.

Пару дней он тревожно ожидал появления в классе Олега. Когда Олег вернулся, все вернулось. Нет, Олег больше не шипел сзади с требованиями дать списать, не стремился остаться с ним наедине. Но при любом удобном случае пихал и толкал его, когда учителя не видели этого, бросал в спину шарики жеваной бумаги и регулярно подкладывал кнопки на стул.

Смахивание кнопок по стула перед тем как сесть давно превратилось в обычный ритуал, в рефлекс, с этого начинался урок в любом классе и он даже не обращал на это внимания.
Его немного интересовало, каким образом Олег умудрился скрыть факт того, что тогда, в раздевалке не все прошло так, как показалось всему классу. Он не знал, что именно Олег рассказал Игорю, но эта парочка как и раньше сочилась ядом и использовала каждый удобный момент для того, чтобы как-то задеть его.
Но ему было уже все равно. Он не стал интересоваться у одноклассников тем, что они застали в раздевалке, хоть он и знал наверняка, что Олег был там, не через окно же он вылез и убежал?

Что-то изменилось у него внутри. Иногда ему казалось, что он стал более собранным, иногда наоборот, он слонялся рядом с домом, вопреки обыкновению и не готовил уроков, получая четверки, чем вызывал сдержанное удивление учителей, ходил в пустынный двор школы-интерната для глухонемых как будто стремился к чему-то. Но не знал к чему именно.
По утрам заходя в класс он перестал робко и как ему ранее казалось незаметно высматривать ее, как она сидит, улыбается ли она или хмурится. Оттенки ее эмоций перестали его волновать, или же он так надежно убедил себя в этом.
Боль ушла куда-то вглубь и не докучала, так же, как ушли через неделю синяки и ссадины.
Он привык. Привык к тому, что перестал мечтать и вкладывать глубокий смысл в свои занятия. Подшивка на стене утончалась, машинально он подтягивался утром и вечером по двадцать раз, но общее напряжение минувшего лета куда-то ушло.

Занятия превратились в обычный ритуал, в выполнение последовательности действий, не несущих в себе какого-то особого смысла, и он не знал, правильно это или нет, и что надо делать.

Он понимал, что изменился, но не мог и не хотел искать в себе причин изменений, не хотел и не собирался копаться в себе для выяснений причин и сути изменений. Он привык не улыбаться, чтобы не тревожить разбитую губу и когда она зажила, не нашел поводов делать это вновь.
Максимум легкая усмешка порой появлялась на губах, когда он читал или слушал наиболее идиотский ответ на уроке кого-то из одноклассников.

Иногда на переменах он ловил обращенные на себя взгляды девочек одним-двумя классами младше него, иногда такие взгляды на него бросали девочки из параллельного класса. Он не реагировал на них. Он не понимал, что скрыто в их взглядах и не собирался уточнять и разбираться. Возможно, какие-то взгляды на него бросали и одноклассницы, но на них он давно перестал обращать внимание.

Артем робко приоткрыл дверь в класс в середине урока. Щелка была совсем небольшая и практически никто не обратил внимания на открывшуюся дверь. Одноклассники были погружены в решение очередной контрольной, у него самого на нее ушло ровно пятнадцать минут, от скуки он решил в уме второй вариант и бездельничал.

Артем приоткрыл дверь совсем чуть-чуть и робко высматривал его внутри класса. Он увидел Артема первым и поднял руку.
-извините, я могу выйти?
Учительница отвлекшись от заполнения классного журнала посмотрела на него усталым взглядом, абсолютно не удивившись тому, что он положил перед ней готовую контрольную.
Если бы она вдруг возразила и запретила ему выйти, он бы все равно вышел. А может быть на его лице было написано что-то, что учительница открыв рот, помолчала и так же устало произнесла «да, конечно».

Он прикрыл за собой дверь и потянул Артема вниз по лестнице.
-давай отойдем подальше от класса, и все расскажешь.
Артем послушно дал себя увлечь за собой, но когда они спустились на один лестничный пролет, вырвал плечо из его руки и остановился.

-рассказывай, что стряслось, сказал он. По лицу Артема уже было видно, что что-то абсолютно точно стряслось. Уже знакомые подсохшие, но еще влажные дорожки на его щеках говорили сами за себя.

- они…они там, сказал Артем и слабо махнул рукой куда-то в сторону. Ты, ты обещал, что если что, ты поможешь. Артем замялся, посмотрел в сторону и уточнил, - вернее, я так понял, что ты поможешь. Ты сказал позвать тебя, если что-то…Мальчик замолчал и окончательно сбился.

-Да, я обещал, что помогу, успокойся, Артем. Кому нужно помочь и что случилось, и где? Твоему другу?
-Да. Ему. Есть у нас один мальчик в классе. Он…ну ты понимаешь. Он к нам пристает, несколько раз отнимал у нас деньги. Один раз ударил моего друга. Артем замолчал.
-а тебя он бил?- уточнил он. Задать вопрос было почему-то трудно, он стиснул зубы и ощутил, как желваки прокатились под кожей.
-да, кивнул головой Артем и вдруг поднял голову и посмотрел ему в глаза. Но я боюсь, что сейчас все будет хуже.
-сейчас они где? Пошли, по дороге расскажешь. Мысль о том, что глупо и нелепо вмешиваться в детские отношения ему, в два раза старше каждого из первоклашек пришла в голову на мгновение и вылетела. «Старший брат, какой у тебя старший брат, мой старший брат твоего старшего брата…»

- они там. За школой. Там, где мы тогда с тобой разговаривали. Но..там с этим …Артем замялся, будто подыскивая правильную формулировку, и выдавил, «хулиганом» еще и его брат. Он постарше. И… сестра моего друга. И еще не знаю кто.

Он резко остановился. Брат, сестра, первоклашка, не умеющий постоять за себя, что там вообще происходит?
-так, Артем, расскажи все внятно и понятно. Кто там и зачем. Мне нужно понять.
Артем поднял на него взгляд. Там мой друг со своей сестрой. Вернее, там только сестра была. Она отказывается гулять с братом нашего одноклассника. И выясняют отношения. А мой друг..я за него боюсь…

-ладно, пошли. Ничего не понял, на месте разберемся. Кто что хочет, и кто от чего отказывается. Они ускорили шаг и выскочили на улицу. До конца урока еще оставалось время и на выходе из школы никого не было. Старушка-«техничка» проводила их удивленным взглядом, но они не обратили на нее ни малейшего внимания.

-Так, Артем. Я пойду туда один и посмотрю. Что там и как. На сестру со своим ухажером, на ее брата и вашего хулигана –младшего брата. Все я правильно разложил в голове пока шли, или нет?
-да, покивал головой Артем. То есть нет. Не совсем так.
-поздно выяснять, что так, что не так. Я пойду и посмотрю. А ты возвращайся в школу. Все понял?
-нет, отрицательно покачал головой Артем. Я пойду с тобой. Не хочу возвращаться, я с тобой.
- ты не пойдешь со мной, Артем. Что бы там не происходило, если там вообще что-то происходит, ты там помочь ничем не сможешь. Возвращайся.
Артем промолчал, но продолжал идти.

Он открыл рот, чтобы еще раз попытаться отправить его назад, но не успел ничего произнести. Они завернули за угол и его внимание было немедленно приковано к картине, которая открылась перед ними.

«Если вообще что-то происходит», вспомнились ему его же слова.
Он сделал еще шаг вперед и остановился.

Глава 24
Скорее всего, это был последний запоздалый летний день. Уже к вечеру небо затянулось тучами и даже мелкий дождик заморосил, оставляя тонкие росчерки полосок по оконному стеклу.

Дома он придирчиво изучил причиненный ему и одежде урон. Левый глаз немного заплыл и под ним набух кровоподтек, налившийся к этому моменту черновато-бурым цветом. Еще один кровоподтек обнаружился на скуле. Разбитая губа не бросалась в глаза, наибольшие повреждения были внутри, и если не трогать ее постоянно языком, практически не причиняла неудобств.
Левый бок ныл, покрытый ссадинами, и периодически при резких движениях что-то отзывалось внутри. Сочтя что ребра все-таки должны быть целы, он изучил одежду. Все было совсем не так плохо, как могло показаться на первый взгляд. Он заштопал две дырки, причем получилось очень даже неплохо и почистил одежду щеткой.

Подойдя к остатке подшивки, он приступил к занятиям. Сосредоточиться получалось плохо. Перед глазами калейдоскопически мелькали картинки. Презрительный взгляд Тани, слеза на щеке Артема, лучи солнца, бьющие в спортивный зал, отблески на холодном металле турника, злобный шепот в спину на контрольной, и наконец сиреневый свет, холодный и прекрасный, наполнивший все вокруг.
Он вбивал эмоции и впечатления сегодняшнего дня в газеты и не обращал внимания на то, как обрывки страниц взлетают вверх и бессильно падают на пол около его ног. Когда он остановился, он не мог сказать, сколько времени прошло. Взгляд по прежнему был сфокусирован на прошлом, окружающее казалось чужеродным и плоским, каким-то невыразительным и неярким.
Сорвав страницу с подшивки и подобрав с пола обрывки он вдруг подумал о том, что не знает, сколько страниц осталось. И о том, что он не знает, что делать потом, потом, когда подшивка закончится и последний лист упадет как опавший лист с дерева перед окном. Ему неожиданно вспомнился рассказ О’Генри про больного, который не умирал, потому что ждал, пока на дереве упадет последний лист и о художнике, который нарисовал картину, на которой этот последний лист трепеща, пытался упасть, но не падал.
В чем надежда, подумалось ему? В том, чтобы нарисовать последний лист и не дать ему упасть, когда все остальные листья бессильно упадут, не в силах сопротивляться?
А мне? Мне нужно приклеить к обоям последний лист?
Что за чушь, лезет в голову, сказал он сам себе. Дозанимался.

Подойдя к турнику, он посмотрел наверх и с недоверием посмотрел на клюшку. Может быть, ему все это померещилось и показалось?
Нет, он провел языком по губе изнутри и ощутил мгновенно отозвавшуюся боль. Все было на месте, а значит было и все остальное.

Легко подпрыгнув, он подтянулся. Один раз и еще. Без видимого напряжения в мыщцах он подтянулся пятнадцать раз и удовлетворенно улыбнулся. Рекорды будем ставить в другой день, сказал он сам себе и сел делать уроки.

В школу идти не хотелось. В какой-то момент возникло ощущение, что осталось в этом дне какая-то незавершенность, невыясненность. Что-то недосказанное и нерешенное. Нечто, что требовало окончательно разрешения прямо там, на выходе из раздевалки спортзала. Что-то, что он должен был сказать или сделать. В том, что он молча ни говоря ни слова вышел было нечто, что стало казаться ему если не трусостью, то уходом от какого-то важного ответа. Он не мог сформулировать это четко и ясно, но мысль об этом мучила его и, как следствие, мысль о походе в школу стала мучительной.

В голове стали крутиться заманчивые идеи и том, что нужно сказаться больным и остаться дома, ведь родители не могли не заметить его синяков. К вечеру оба кровоподтека почернели и по опыту он знал, что исчезать они будут долго, не меньше недели. Ему хотелось остаться дома, в конце концов набить температуру на градуснике и просто побыть в одиночестве.

Утром он проснулся за пять минут до звонка будильника. Небо было хмурым и серым и это как-то подбодрило его. Погода изменилась резко и тем самым воспоминания вчерашнего дня казались почти невероятными.
Если бы за окном солнце по прежнему било бы в глаза, не исключено, что какие-то сомнения всколыхнулись бы в нем. Но этого не случилось.
-не дождетесь, подумал он безадресно, не обращаясь ни к кому конкретно, и оделся. Выстиранная форма успела за ночь высохнуть и сейчас выглядела вполне пристойно.
-точно не дождетесь, подумал он вторично и закрыл за собой дверь.

Ему, как и Артему, тоже было нужно пересечь две дороги. Он ходил в школу самостоятельно со второго класса, потому что возможности провожать и встречать его не было. Если бы у меня была старшая сестра, -подумал он…Мысль закончилась странно-«я бы не стал ее ждать с заседания комитета комсомола».

Одноклассников по пути он не встретил. Вчерашний мелкий дождик еще не успел развести луж, почва была сухой, но противный ветерок уже носил опавшие листья, пронизывая холодом и ему подумалось, что скоро надо будет носить пальто, которое стало ему безнадежно маленьким еще в прошлом году.

Он зашел в класс с внутренним напряжением. Ему представлялось, что когда он зайдет, перед ним выстроится весь класс и опять все начнут смеяться, показывать на него пальцем и бросать в него смятой бумагой.
Он аккуратно притворил за собой дверь. До звонка на первый урок оставалось минут пять и класс был наполнен обычным шумом вынимаемых тетрадей и учебников, шелестели страницы, падали ручки, обычная болтовня доносилась отовсюду.
Его приход лишь на долю секунды отвлек общее внимание. Никто не выстроился перед ним, никто не засмеялся. Никто даже не кинул в него бумажкой.
Место Олега было пустым, но к его удивлению, никто не связал отсутствие Олега с ним. В противном случае ему бы не удалось так спокойно проследовать к своему месту, не вызвав волны перешептываний.
-что же там произошло вчера после моего ухода, -подумалось ему. Скорее всего, Олежек успел очухаться и просто все не в курсе того, что случилось? Это было единственным разумным объяснением.

В класс вошла учительница и урок начался.

Глава 23
Выйдя из школы, он остановился. Бабья осень продолжалась и в лицо дохнуло теплом. Листва пожелтела и как будто впитала в себя яркий солнечный свет. Перед школой не было ни души. Уроки то ли закончились, то ли он просто не пошел на последний урок, это не имело ни малейшего значения.
Все вокруг дышало миром и покоем. Листва лениво шелестела, хотя не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка.
Он ни разу не свернул по пути из спортзала к дверям, не посмотрел по сторонам. Ему было наплевать на то, как он выглядит, на испачканную форму, на то, что на лице наверняка остались следы. Он вздохнул полной грудью и почувствовал, как молоточки в висках синхронно перестали стучать.
Этот солнечный и яркий мир просто не мог, не имел права быть таким жестоким и несправедливым. Мир выглядел иначе, в нем будто не было места унижениям, боли и горечи.
Он знал, что это не так. Что это совсем не так, а порой кажется, что все совсем наоборот. Но сегодня для него все должно было быть именно так. Испытания, выпавшие на его долю сегодня должны были закончиться и они закончились. Просто обязаны.

Раньше он всегда торопился домой. Оказавшись в квартире после уроков, он ощущал защищенность и безопасность, это был его надежный мир, в котором действительно не было места злу и несправедливости. Но сегодня ему не хотелось домой. В этот момент вокруг него образовался его мир, который не требовал стен и запоров, он просто был вокруг него. И даже боль, свернувшаяся внутри в спираль, похоже свернулась настолько туго и стала занимать так мало места, что оставила место пустоте. Пустота наполнила его и боль была вынуждена уйти, затаиться где-то в глубине. Всплеск энергии и скачок уровень адреналина в крови миновали.

Покой и пустота.

Ноги сами вели его. Все минувшие годы он старался обходить стороной задний двор школы. И сегодня, всего несколько часов назад он с ужасом думал о том, что ему предстоит там оказаться.
И сейчас он шел туда, погруженный в мысли, настолько разные, непоследовательные и сумбурные, что было бессмысленно их ловить, сортировать и выкладывать в нечто стройное.
Сейчас главным было то, что это был Его школьный двор. Солнце неторопливо грело его и время повернулось вспять, он опять был тут с Корейцем, неловкий и неуверенный в себе, смешной пацан, который хочет «научиться драться».
Драться я так пожалуй и не научился, -подумалось ему, когда он сел прямо в траву. Школьную форму было совсем не жалко, сейчас все не имело никакого значения.

-Интересно, а Олежек с Игорьком придут, как собирались, «после уроков»? –подумал он и невольно улыбнулся. То, что когда –то пугало его и делало ноги ватными, а тело непослушным и беспомощным, почему-то стало сейчас каким-то далеким и несущественным.
Он перекатился на живот и несколько минут рассматривал травинки, выбирая из них самую свежую и непожухлую, после чего он сорвал ее и начал задумчиво грызть, почти так же, как Кореец тогда, таким недавним и таким далеким летом. Практически на том же самом месте.

-Не уснуть бы. Вот будет номер, -эта мысль позабавила его и заставила улыбнуться.
И вдруг воспоминания о том, как Она посмотрела на него, проходя мимо, нахлынули с такой силой, что он невольно выругался вслух. Он был не очень хорошим физиономистом. Девушки редко выражали какие-то эмоции при взглядах в его сторону и пожалуй, ему негде и некогда было научиться толкованию взглядов. Но презрение в ее взгляде трудно было истолковать иначе.
-а чего ты ждал?- спросил он себя. Нежной и трогательной заботы? Того, что она тебе на шею бросится от радости, что ты такой из себя весь избитый и в синяках?
Смешно. Он вдруг подумал о том, как эта ситуация должна была выглядеть со стороны. Он, выходящий из раздевалки в синяках и крови, в разодранной и пыльной форме, с трудом передвигая ногами. Мальчик. Которого вызвали или поймали в раздевалке и наставили синяков. Очкарик-отличник, который слишком много о себе возомнил и научился подтягиваться, но не научился общению с другими. Не научился защищать себя от чего-то посущественней, недели тройка по физкультуре. А чего стоит тот, кто не может защитить себя? Да ничего он не стоит. Хотя бы потому, что он, если потребуется, не сможет защитить и еще кого-то.
-Интересно, в каком там виде находился Олежек, подумалось ему, но додумать эту мысль он не успел.

Уголком глаза он заметил движение и обернулся. Рядом с ним на корточках сидел мальчик. Он сразу его узнал, это был Артем, ее брат. Он выглядел не таким беззаботным и веселым как тогда, в тот день, когда они познакомились. А может быть, Артем выглядел непривычно из-за школьной формы, которая делала его серьезней и будто немножко старше.
-Привет, сказал Артем нерешительно. А что ты тут делаешь?
-здравствуй, Артем. Ничего не делаю, просто отдыхаю после уроков. Погода хорошая, домой совсем не хочется, -ответил он и улыбнулся. Удивительно, но почему-то ему было приятно и радостно увидеть Артема. Мальчик смотрел на него без улыбки, но в его глазах, настолько похожих на ее глаза, не было ни усмешки, ни презрения. Артем тоже был ему рад и это бросалось в глаза.
-а ты что тут делаешь, Артем? –спросил он. Ты же первоклассник, у вас уроки должны были давно уже кончиться.
-сестру жду, -ответил Артем. Она не хочет, чтобы я один после уроков шел. Надо же две дороги переходить, а она считает, что я еще маленький. А встретить меня некому, все же на работе. Поэтому я ее и жду, -застенчиво объяснил Артем.
-мы же с ней в одном классе, ответил он. У нас уроки вроде как кончились, -сказал он неуверенно. Уверенности, что после физкультуры не должно было быть урока, у него абсолютно не было.
Артем кинул на траву портфель и аккуратно уселся сверху, чтобы не испачкаться. Его форма была чистой, новой и отутюженной, стрелки на брюках были аккуратно заглажены. Артем положил подбородок на коленки и обнял их руками.
-у Тани сегодня комитет комсомола. Она же секретарем стала, пояснил Артем. Если вы в одном классе, странно, что ты не знаешь.
Он улыбнулся. Точно-точно. А я и забыл. Но это наверное не долго и она скоро придет. Если хочешь, помогу тебе с уроками.
-спасибо, серьезно пробормотал Артем. С уроками не нужно помогать. Да и неудобно тут. Учебники-то в портфеле, а я на нем сижу.
-как учеба? Первый класс, не шутка, -спросил он Артема с интересом. У него первый класс почти истерся из памяти, единственное, что он помнил, так это то, что в первом классе никто к нему не приставал. Все казались тогда милыми и добродушными, просьбы о том, чтобы дать списать воспринимались как-то иначе, никто ему не угрожал и за целый год он не мог вспомнить ни одного раза, чтобы его обидели или унизили.
-учусь хорошо, ответил Артем по прежнему серьезно. Пятерки и четверки. И вдруг неожиданно спросил
-А у тебя все хорошо, все в порядке? И покраснев, отвел глаза.

-У меня? –от неожиданности он ответил вопросом на вопрос. –а почему ты спросил? –и все-таки не дождавшись ответа, сказал –все хорошо. Все в порядке. Я вообще отличник, Артем. Поэтому все просто отлично.
Артем серьезно посмотрел ему в глаза и неожиданно сказал:
- мне показалось, что сестра тебе понравилась. Ты ей точно понравился. Когда вы тогда встретились и гуляли, она много раз о тебе говорила и вспоминала. И какой ты интересный, и умный. А потом, потом, после начала учебы, перестала. Я спросил однажды, а она на меня накричала, и я больше не спрашивал…Почему, что-то случилось?

Он откинулся на спину и сорвал еще одну травинку. Новая травинка почему-то горчила во рту.
-ничего не случилось, Артем. Ровным счетом ничего. А если и случилось, то давным-давно. Задолго до того, как мы повстречались тогда.
Слова Артема о том, что она вспоминала и говорила о нем всколыхнули его и молоточки в висках застучали в такт «тук-тук».

-я тебя не понял, сказал Артем грустно. Случилось и не случилось, так не бывает.
-бывает Артем. Часто бывает. Говорить стало неожиданно трудно, в горле пересохло и какой-то комок появился в горле. Он выплюнул травинку и закончил- так бывает постоянно. Умный и интересный и потом бац, и вдруг никто. Неудачник. Неинтересный и нелепый. Все познается в сравнении, наверное. Есть и повыше и посимпатичней. И поумней. Он хотел продолжить, но вдруг понял, что Артем погрузился в свои мысли.
-я наверное, тоже неудачник, пробормотал Артем. Слово «тоже» больно резануло его, ему неожиданно стало обидно за себя, но интерес к этому маленькому и такому серьезному мальчик пересилил.

-у тебя в школе что-то не ладится? –тихо спросил он.
Артем внимательно посмотрел на него и вдруг неожиданно спросил, - откуда берутся злые люди?

- это сложный вопрос, Артем. Не уверен, что смогу тебе объяснить. Я и сам хотел бы знать, откуда они берутся. Вот у тебя дома есть домашние животные?

-есть, кивнул Артем. Собака у нас живет. Я с ней гуляю по утрам.
-ты когда –нибудь думал о том, что твоя собака от тебя зависит? Что без тебя она не сможет. Что если она заболеет, то сама не примет лекарство, и не сделает себе укол. Что если ты ее не покормишь, то она умрет? Хотя она ни в чем не виновата. Вы ее купили и приручили. Она привыкла к вам. Но она от вас зависит. Думал?
-да, -кивнул Артем. Думал. Еще когда она была маленьким щеночком я случайно наступил на нее и она заскулила. И я подумал, что мог бы ее раздавить и она бы погибла. И я заплакал. Артем смущенно отвел глаза в сторону.
- это потому что ты добрый, Артем, - сказал он. А есть такие, которым интересно наступить побольней и посмотреть, что будет. Им от этого хорошо. Они могут взять котенка, маленького, беззащитного котенка прямо у кошки и ударить его головой о стенку. Убить. Я сам такое видел, Артем. И видел, что потом было с кошкой. А тот, кто это сделал, стоял и смеялся. И он и его дружки. Они все смеялись. И почему-то таких, как они, много. Наверное, в одиночку им не интересно.

Он посмотрел на Артема и увидел, что глаза мальчика наполнились слезами. Артем всхлипнул. Он приобнял его за плечи и утешительно сказал: - все, все, успокойся. Главное, это не думать о том, откуда берутся злые и плохие. Какая разница? Самое главное самому оставаться добрым. А почему-то добрый, это тоже неважно. Главное суметь таким остаться.

-но ведь ты сказал, всхлипнул Артем, что их много? Что их всегда много? У нас в классе тоже есть. И они обижают моего друга, мы за одной партой сидим. Постоянно обижают. И меня тоже, иногда, дополнил он упавшим еле слышным голосом.

Мда. История, пробормотал он почти про себя. Ничего не меняется в этом мире.
Он подумал о себе. О том, что никто никогда не стоял с ним плечом к плечу. Подумал о том, почему хорошие и добрые тоже не могут быть вместе, почему их не может быть много. Почему, если их больше, а ведь об этом всегда говорят, почему они всегда поодиночке. Почему?
И поймал себя на том, что он не всегда был один. Тогда, в интернате, с батоном хлеба и зажатым в ладошке испачканным в земле олимпийским рублем он был не один.

- значит так, Артем. Голос его стал деловитым и решительным. Тебе наверное, пора. Мы тут с тобой заболтались, любые комитеты комсомолов должны уж закончиться. Не нужно, чтобы сестра тебя со мной видела. Плюс ко всему я сам видишь, сегодня выгляжу не лучшим образом.
-я заметил, пробормотал Артем. А что случилось?
- у нас тоже хватает нехороших и недобрых. Не сошелся я с ними во взглядах.
- у кого это «у вас»? –переспросил Артем?
- в старших классах, ответил он и улыбнулся. Тебе пора. Да, и напоследок. Когда в следующий раз тебя или друга твоего одноклассника кто-нибудь обидит, или соберется обидеть, или тебе покажется, что это возможно, ты сразу беги к моему классу и загляни в дверь. Я на первой парте сижу, у окна. Я помогу.

Артем встал, поднял портфель и поправил форму.
-спасибо, неожиданно сказал мальчик и серьезно протянул свою руку. На его щеке виднелась еле видная светлая полоска от слезинки, прочертившая дорожку в пыли.
Он тоже встал и улыбнувшись, бережно пожал руку мальчика. От улыбки подбитая корочка на губе треснула и рот наполнился солоноватым привкусом, но он не обратил на это внимания.

Уже уходя, Артем обернувшись, спросил:
-а ты добрый?- и неожиданно для него назвал его по имени.
«Красивое имя», вспомнилось ему. Произнесенное почти таким же голосом.

-да. Я добрый, Артем. И подумал про себя, «а еще умный и интересный». Комок в горле никак не хотел проглатываться, но он стоял и смотрел, как Артем идет, поворачивает за угол и исчезает.

Глава 22
Дверь захлопнулась за его спиной. Дверь была почти такой же, как в его подъезде, деревянная с тонкой фанерной филенкой, прибитой не очень прочными гвоздями. Дома он часто невольно думал о том, возможно ли пробить эту фанерку кулаком. Фанера была не очень толстой, примерно 5 миллиметров толщиной, он часто использовал похожую при конструировании моделей. Иногда он задумывался о том, как классно было бы, если бы дверь вообще была из шпона и тогда ее наверняка можно было бы эффектно выбить одним ударом. Иногда он останавливался рядом с ней и ковырял пальцем небольшие шляпки гвоздей, такие же, как на почтовых посылках. Фанера была старая, потрескавшаяся от времени, часть гвоздей вылетела и дверь всегда шумно хлопала и дребезжала, когда захлопывалась за ним.
Эта дверь была почти такой же.
Дверь хлопнула и закрылась. Он прижался к ней спиной и прикрыл глаза. То, что осталось за спиной, относилось к тому, во что ему сложно было поверить даже сейчас.
Он провел рукой по двери и ощутил мелкие и почти нечувствительные покалывания, когда щепки царапали его кожу. Эти ощущения подсказывали ему, что все это наяву и он нажимал на ладонь все сильней и сильней до тех пор пока не ощутил, как одна большая щепка больно занозила ему ладонь.
Все это было по-настоящему. Ничего не закончилось, ничего не приснилось, долгий день все еще продолжался.

И только в этот момент, рассматривая деревянную щепку, вошедшую ему в ладонь, он увидел перед собой лица одноклассников, шумной гурьбой выходящих из спортзала и направляющихся к раздевалкам.

Что-то было не так.

Шедшие впереди внезапно останавливались, сразу создав за собой затор и толпу, желающую выйти из зала, задние напирали и протискивались вперед, и, протиснувшись, тоже останавливались.

Увлеченно рассматривать ладонь уже было глупо и он поднял глаза. Все смотрели на него и молчали. Он не мог истолковать выражения на лицах, молчание сгущалось и становилось материальным. Где-то вдалеке, в зале, упал и покатился баскетбольный мяч, отскакивая от пола и этот звук вызвал эхо, отозвавшееся болезненной пульсацией у него в голове.
Он не знал, что написано на лицах одноклассников и не знал, чего бы он хотел.
От головной боли он поморщился. Замедлившее ход время опять поскакало вперед и он услышал как в тишине бьется его сердце, «тук-тук» показался столь же громким, как и отскоки баскетбольного мяча, который где-то далеко продолжал упруго прыгать по полу.

Из множества лиц выплыло лицо Славика, который странно смотрел на него, так же, как и все. Ему показалось, что на лице Славика написано одновременно и сочувствие и замешательство и удивился этому. Ему не нужно было сочувствовать, он смог доказать самому себе очень важную вещь и надеялся, что доказал что-то и окружающим.

И потом вдруг тишина кончилась. Она кончилась внезапно, резко и без перехода и он подумал, что ее и не было. Что она почудилась ему в какой-то момент между ударами сердца.

Одноклассники шушкались, глядя на него, небольшие, но тесно спрессованные толпой группки шептались о чем-то, глядя на него. Ему не было слышно ни слова, обрывки фраз сложились в невнятный гул. И потом в раздались смешки. Они прошелестели по толпе, вернулись, усилились тут и там.
Кто-то показал в его сторону пальцем и что-то сказал окружающим и на смену смешкам пришел смех. Он нарастал и нарастал до тех пор, пока, как ему показалось, не засмеялись все.
Он поискал глазами Славика. Его голова кружилась, но ему показалось, что он увидел Славика и в последнем болезненном усилии прищурился, чтобы разглядеть его лицо. Славик не смеялся. Но легкая улыбка все-таки блуждала на губах.
И тут он увидел Ее. Она не смеялась. Решительно протиснувшись сквозь затор на дверях спортзала она прошла мимо него, гордо подняв подбородок вверх. Проходя мимо, она на мгновение остановилась и еще выше подняв подбородок посмотрела на него.
В ее глазах он прочел презрение. Она смотрела на него недолго, какие-то доли секунды и взмахнув волосами, проследовала дальше, в женскую раздевалку и громко хлопнула за собой дверью. Солнечный лучик, запутавшийся в Ее волосах, перепрыгнул на стену и мелькнул на мгновение в его глазах, заставив его прищуриться.
Он моргнул. Что-то потекло по его щеке и он испугался, что это слеза.
-Не хватало еще расплакаться тут перед всеми, -мелькнула мысль, такая или почти такая, сумбур в его голове и не думал рассеиваться, трудолюбивые молоточки в его висках продолжали выстукивать «тук-тук», но он поднял руку и вытер щеку. Так и не вынутая заноза царапнула щеку, и подняв ладонь к глазам, он увидел кровь.
-он все-таки неплохо меня задел, подумал он, вспомнив Олега, и машинально вытер лицо рукавом. Чего уж теперь беречь-то, все равно стирать все вместе, подумалось ему.
Он стоял прямо и смотрел. Лицо его ничего не выражало в тот момент. Переполнявшие его эмоции ушли вглубь и надежно захлопнулись внутри. Он стоял и вытирал лицо рукавом, проверяя ладонью, не осталось ли на щеке влажных потеков.
Ему было больно. Природу этой боли он не смог бы тогда определить, но эта боль ничего общего не имела с ударами по лицу, с теми моральными унижениями, которые он вынужден был терпеть так долго. Это была другая боль. Она пульсировала внутри, сжимаясь в тугие комки и сжималась все сильней и сильней в кукую-то бесконечную спираль, сдавливающую его голову.
Но внешне он был невозмутим. Ему было все равно. Все равно, что случится сейчас. Любой из его одноклассников мог сейчас подойти и оттолкнуть его с пути. Скорее всего он бы упал, потому что ноги практически не держали его, практически он оставался на ногах только благодаря усилиям воли и еще тому, что он слушал и слушал и удары молоточков в голове.
Смех стал стихать. Шепотки и какие-то более отчетливые фразы долетали до него, но он не вслушивался. Это было неважно, что именно и кто говорит.
Он вытер лицо еще раз и, не посмотрев на ладони, уже покрывшиеся подсыхающими бурыми потеками, взял портфель покрепче.

Ему очень хотелось что-то сказать, что-то, что помогло бы им понять, чтобы они поняли его и он даже открыл рот, но не произнес ни слова. Усмехнувшись, он повернулся и направился к выходу из школы, а перед глазами по прежнему плясал солнечный зайчик, навсегда выпрыгнувший из Ее волос.

Глава 21
Удар отбросил его к стене и он чуть не упал, споткнувшись о деревянную лавку, стоящую у стены. Сверху свисала одежда, висящая на крючках, под ногами валялась обувь, валялись пакеты и на мгновение потерял равновесие.
Лицо опалило жаром и он почувствовал солоноватый вкус во рту от разбитой губы.
Так сильно до сих пор его никто не бил. Скорее его били для острастки, для того, чтобы запугать и подавить волю, нежели для того, чтобы действительно избить. В последний раз его ударили с такой силой еще в прошлом учебном году, причем особо повода и не было. Это был какой-то спонтанный выход злобы и жестокости, грубой силы, ищущей выхода.
Он отчетливо помнил ту боль, которую он испытал от первого удара в лицо, как потекла кровь из носа и как он, не в силах защититься, заплакал от собственного бессилия.
Это случилось прямо перед началом урока практически на глазах у подходящей учительницы и он запомнил, как она равнодушно мазнула взглядом по его разбитому и зареванному лицу. Почему-то в тот момент ему казалось, что его обидчика должны были немедленно отвести к директору, в глубине души он ждал справедливости и защиты, но ничего этого не произошло. Перед его глазами по прежнему плавало лицо, смутно размытое и излучающее злобу, переходящую в равнодушие по мере того, как он пытался найти в себе силы сделать хоть что-то, чтобы противостоять желанию бросить на пол портфель и закрыв лицо руками, разреветься в голос.
Тогда он не смог даже ответить ударом на удар, его воля была парализована и все, что он смог сделать, это неловко мазнуть рукой по челюсти противника, скорей раззадорив, нежели показав, что он готов и способен защищаться.
Тогда он с очевидностью понял, что если справедливость и существует, то она не может прийти со стороны взрослых, живущих в своем мире, удобном и спокойном, в котором нет места для того, чтобы хотя бы обратить внимание на глупые и никчемные потасовки школьников.
В тот день он шел домой, и не чувствовал своего лица. Оно казалось чужим и незнакомым и даже не прикасаясь к нему, он ощущал, что лицо распухло и онемело. Когда дома он посмотрел в зеркало, перед его глазами предстало странное зрелище сплошного синяка, чернота под глазами переходила во все оттенки фиолетового и синего цветов, его невозможно было узнать, казалось удивительным, что такие изменения вообще возможны за столь короткий промежуток времени.
Да, в тот день его избили очень сильно. Следы от ударов красовались на нем еще долго, больше двух недель, и даже потом, если приглядеться, можно было различить легкие оттенки желтого, там и сям рассыпанные по лицу. Ему было очень трудно тогда не привлекать к своему виду внимание родителей, он закрывался в своей комнате, старался без необходимости не выходить из нее и сделав уроки, сидел, свернувшись калачиком под одеялом и перечитывал любимые книги.
Реакция учительницы тогда показала ему, что его проблемы, его переживания и обиды ничего не значат ни для кого, кроме него, и даже если это было и не так, перспектива подробных объяснений с родителями пугала его, а перспектива их похода в школу для выяснений обстоятельств происшедшего казалась ему совершенно непереносимой.

Эти воспоминания всколыхнулись в его мозгу всего на мгновение. Удар был пожалуй еще более сильным, чем тогда и левая щека мгновенно онемела. Чтобы не упасть, он оперся обеими руками на шершавую стену раздевалки и оттолкнулся от нее. В голове гудело, он ощущал, что дезориентирован, Олег, стоящий перед ним казался вырезанным из плотного картона силуэтом.
Он не успел собраться. Неожиданность нападения, помноженная на его состояние, на все его мысли и ощущения, которые он испытал на уроке физкультуры, все то, что он еще не успел осмыслить и воспринять, все это сделало его абсолютно неготовым к тому, что сейчас происходило.
Он пропустил второй удар и все-таки упал, сильно приложившись правой щекой к грубо оструганной поверхности скамьи. Сверху упал чей-то форменный пиджак, за который он видимо попытался машинально ухватиться.
Перед глазами заплясали звездочки, но всего лишь на мгновение. Встряхнув головой, чтобы прекратить кружение раздевалки вокруг себя он оттолкнулся обоими кулаками от пола и встал. Ощущения шероховатого пола на костяшках кулаков почему-то привело его в чувство. Он встал и сделал шаг назад, забившись фактически в угол, для того, чтобы выкроить еще хотя бы секунду для того, чтобы прийти в себя. Перед ним стоял Олег и злобно смотрел на него. Злоба и презрительное выражение на лице Олега не было сконцентрировано в его глазах или выражении лица, Олег весь был в этот момент олицетворением злобы и ненависти. Олег что-то шипел сквозь зубы, но он не вслушивался.
Он взглянул на свою майку и увидел красные пятна крови, очевидно капнувшие с разбитого лица, он не мог сейчас сказать, что у него разбито-губа или нос, лицо кололо маленькими иголочками так, как будто по нему прошлись наждачной бумагой.
Олег резко ударил его в третий раз. Почему-то он не сделал попытки защититься и только завороженно наблюдал за тем, как кулак как в замедленной съемке движется к его лицу. От удара голову качнуло и он ударился затылком о стену позади себя.
В этот момент он забыл обо всем. В голове царил сумбур, внешний мир сузился до размеров столь ненавистного ему лица, парализовавшего его волю. Будто стирательная резинка вытерла все то, чем он жил последние месяцы и он ощутил непреодолимое желание заплакать, оно было настолько сильным, что в носу закололо иголочками.
Он действительно хлипнул носом и ударил в ответ.
Он и правда забыл обо всем, но принцип, который он вошел в его жизнь еще тогда, когда он в первый раз попытался дать сдачи, слабо и неумело, глотая слезы и сжимаясь внутри от страха, возобладал.
Его удар коснулся челюсти Олега, но тот не обратил на него внимания. Олег как будто зарядился дополнительной энергией от этого слабого касания, как если бы это подпитало его ненависть.
Олег ощерился в улыбке и эта улыбка не сулила ему ничего хорошего.
- мы еще и отбиваемся? – спросил Олег с ленцой растягивая буквы. Мальчик у нас решил огрызнуться? И это он называем ударом? Это не удар. Вот это удар – сказал Олег, размахиваясь.

И в этот момент что-то произошло. Будто что-то щелкнуло в его голове, замыкая какой-то контакт. Его слух отключился, окружающий воздух сгустился и стал плотным и в ушах вязко застучало. Мир приобрел дополнительное измерение и приобрел оттенок кристально прозрачного и слегка сиреневого цвета. Все замедлилось и стук в ушах внезапно напомнил ему слова из какого-то другого мира и другой реальности.
«вдох и выдох. Это главное. Удар на выдохе, достигает цели на вдохе врага». И следующая фраза, которую он казалось никогда не слышал, или слышал, но забыл, ясно и внятно всплыла в памяти.
«Правильный удар начинается после того, как атакующий ударил. Но достигает своей цели до этого момента». В этот момент кажущаяся бессмысленность и отсутствие логики этого построения не зафиксировалась в его мозгу. Сиреневый оттенок плыл вокруг него, и окружающие его предметы вдруг приобрели четкость и ясность.
Он отстраненно наблюдал, как кулак Олега движется к его лицу, но фиксировал это только какой-то небольшой частью сознания. В то же самое время он отмечал, как на выдохе опускается грудная клетка Олега, давая удару дополнительную силу и когда он уловил момент, когда через долю секунды легкие опять должны были начать набирать воздух для вдоха, он ударил.
Он не давал команды своему телу ударить, это произошло автоматически. Это был один из тысячи ударов, которые он наносил по газетной подшивке, не фиксируясь на каждом из них, всего лишь один из тех ударов, нанося которые он уже не думал, как сжать кулак и каким образом ударить.
Уголком сознания он успел подумать о том, что будет, если и этот удар не причинит никакого вреда, как крыло бабочки, случайно задевающее лицо, но не успел зафиксироваться на этой мысли.
Вдох-выдох. Он ударил на выдохе и единственная мысль, заполнившая все сознание и руководившая сейчас его действиями, была – «успеть ударить как можно больше раз за один цикл». Время тянулось по прежнему тягуче и вязко, но к своему удивлению, он осознал, что эти законы не распространяются на его руки, которые двигались так быстро, что буквально размазывались в воздухе. Он глубоко вдохнул.
С момента первого удара прошло не более 3 секунд, но по ощущениям это заняло целую вечность. Он не знал, сколько раз успел ударить, и в момент вдоха вдруг все вернулось на свои места. В его уши ворвалась гамма звуков, кристальная прозрачность окружающего воздуха исчезла и он остолбенело посмотрел перед собой.
Мгновение назад Олег еще стоял перед ним и его занесенная рука продолжала движение в попытке ударить, но удар так и не достиг своей цели.
Первый же удар, пришедшийся в центр грудной клетки Олега, выпустил из него весь воздух как из воздушного шарика, заставив обмякнуть все тело, и последующая серия, пришедшаяся в корпус, раскрутила его и отбросила в сторону. Олег отползал от него, лежа на спине, упираясь лопатками в пол, но ноги соскальзывали и за каждое последующее движение Олегу удавалось преодолеть всего несколько сантиметров. Глаза были закрыты, рот же, напротив был широко открыт и судя по всему, Олег пытался вдохнуть воздух, но у него это не получалось. Он издавал какой –то тянущийся жалобный звук, переходящий в хрип в те мгновения, когда Олег пытался вдохнуть. Этого сделать не удавалось и в эти моменты Олег выгибался дугой, отрывая спину от пола, удерживаясь на затылке и пятках, нелепое подобие мостика и падал обратно, преодолевая очередную пару сантиметров в своем движении по полу.

Первый шок от происходящего начал потихоньку проходить и внезапно он ощутил дрожь и обхватил себя руками за плечи. Лицо по прежнему кололо иголками, по нему текло что-то липкое и вязкое, но это перестало доставлять ему дискомфорт. Боли не было, его вновь за этот длинный, длинный день переполняли эмоции такой силы, что он дрожал и не мог остановиться. Солоноватый вкус во рту сменился ощущением медного привкуса и он сглотнул. Не глядя на Олега, он подошел к своим вещам и аккуратно переоделся. Его футболка действительно была запачкана кровью и осторожно стащив ее через голову, он приложил ее к онемевшему лицу. Вытершись футболкой, он произнес вслух-
-да, умыться действительно бы не мешало бы, невольно улыбнувшись. Улыбка причинила ему боль и он почувствовал как из немедленно треснувшей губы опять потекла кровь.

Схватив портфель за потрепанную ручку он направился к выходу из раздевалки. Олег все так же тихо подвывал, но похоже уже смог сделать вдох и теперь начал судорожно кашлять, обхватив грудь обеими руками.

Повинуясь какому-то импульсу, он остановился и с высоты своего роста взглянул на Олега, пытающегося подтянуть ноги к груди, уже охваченной руками.
- Вот это мы называем ударом, - сказал он тихо, сделав ударение на местоимении «мы» и не беспокоясь о том, услышал ли его Олег, пошел к двери.
Шум, донесшийся из-за нее, свидетельствовал о том, что урок только что закончился и весь класс направлялся в раздевалку и он, сделав глубокий вдох, открыл дверь и сделал шаг наружу, захлопнув ее за собой.

Глава 20
Спортзал был залит светом. Удивительно, но лучи солнечного света, бьющие сквозь пыльные стекла и расчерчивающие деревянный пол зала на симметричные квадраты напоминали последние дни лета так ярко, что он, переступив порог, сощурился не сколько от света, сколько от нахлынувших воспоминаний.
Лето ушло, он твердо это знал, и поэтому столь явное напоминание причинило ему почти физическую боль.
Он зашел в зал последним.

Всю перемену он бесцельно бродил по коридорам школы, не думая ни о чем конкретном. Сосредоточиться не получалось, а думать о том, что будет после уроков он не хотел. Он твердо знал, что сейчас он все-таки пойдет на урок, несмотря на то, что больше всего на свете он хотел бы убежать из этих ненавистных стен, закрыться в своей комнате и никогда больше оттуда не выходить. Остаться там, в окружении своих книг и моделей самолетов, рядом со всем тем, что он так любил. Щемящее чувство родилось где-то внутри и его ноги еще сильней замедлились. Но тут он вспомнил висящую на стене комнаты подшивку и дурацкий турник, сделанный им своими руками из хоккейной клюшки, ободранный и потускневший от многочисленных занятий. Он понял, что это такая же составная часть его жизни, как и любимые книги и что он никогда не смог бы предать их. Слишком прочно и органично они вошли в его жизнь. Он посмотрел на свои ладони. Странно, но он как будто новым видением увидел побледневшие мозоли на ладонях, такие большие, что когда он сжимал руку в кулак, они царапали ладонь изнутри. Он даже остановился и поставив на пол портфель и пакет с формой потрогал пальцем ладонь и мозоли. Поверхность была шершавой и твердой. Давно позади осталось то время, когда тонкая кожица лопалась, причиняя боль, потом слезала, появившиеся ранки кровоточили, делая почти немыслимым продолжение занятий, но он все равно раз за разом продолжал заниматься, не обращая внимания на боль. Боль от висения на его собственном турнике давно ушла. На месте первых волдырей образовались мозоли, абсолютно нечувствительные к его занятиям. Он давно привык к ним и почему-то стесняясь своих рук, которые всегда казались ему такими маленькими и не мужскими, редко останавливал на них свой взгляд даже когда машинально мыл руки перед сном. Сейчас он смотрел на них как будто впервые и задумчиво водил пальцем по ладони. Ощущение казалось знакомым, он хотел вспомнить, о чем оно ему напоминает, это казалось важным, но не смог.
Внезапно спохватившись, он посмотрел по сторонам и невольно усмехнувшись схватил портфель и форму и пошел в раздевалку спортзала.
Странно, но эти несколько минут позволили ему расслабиться, сердце уже не бухало в груди с такой силой, с какой оно билось в конце контрольной.
Мысли о том, что неизбежно произойдет после уроков никуда не делись, но стали какими-то менее отчетливыми и пугающими. Ему было стыдно признаться даже самому себе в том, что он просто боится. Что он не изменился, что он тот же самый запуганный и затравленный пацан, который не смог измениться внутри. Который понимал сознанием, должен был измениться, что все эти минувшие месяцы самопожертвования и самоотдачи не прошли зря, но то, что он внушал себе рассудком, он не мог внушить своему телу.
И только одно он знал твердо. Он знал, что сейчас он переоденется и войдет в спортзал и постарается дождаться конца этого дня, который когда-нибудь обязательно кончится.
- ну не убьют же меня в конце концов, -пробормотал он себе под нос. –Если бы и хотели, давно бы прибили.
Эта мысль почему-то совсем его не утешила.

Он переодевался в одиночестве. Несмотря на то, что он собрался с духом, почему-то каждое его действие было немного иным, не таким как всегда. Сняв форменный пиджак он аккуратно повесил его на крючок, разгладив ладонями смявшийся рукав. Он обратил внимание на небольшую дырку на рубашке и несколько секунд думал о том, что надо попросить бабушку ее заштопать, пока она не стала больше, затем придирчиво изучил свои тренировочные штаны. Когда-то синие, после многочисленных стирок они приобрели какой-то белесый оттенок, на коленях надулись пузыри, одна из тесемок, проходящих под пяткой надорвалась и из нее торчали краешки белых резинок.
Он вздохнул. Других штанов у него не было.
Он натянул их, торопливо завязал шнурки на кедах, в этот момент он осознал, что опаздывает и что в раздевалке никого кроме него нет, повсюду валялись портфели и висела форма, но он был совершенно один.
Надев майку он вздохнул еще раз. Она была ощутимо узковата в плечах, но ее рукава доходили едва ли до середины предплечья.
Казалось только этим летом на его руках начали расти волосы и ему казалось, что это бросается в глаза и выглядит позорно, они были какого-то черного цвета и каждая девочка, которая посмотрела бы на него очевидно должна была бы засмеяться и показать пальцем. А ведь там, в спортзале, была Она.
Несколько секунд он старался натянуть рукава поближе к запястьям, но у него ничего не вышло.
- Ну и ладно. Нашел из-за чего переживать, - сказал он сам себе внезапно. Ничего это не изменит. Тем более сегодня.
Постаравшись держаться максимально уверенно он открыл дверь в спортзал и вошел, прищурившись на мгновение от ослепившего его солнца.
Класс стоял построившись и физрук в новеньком спортивном костюме, который впрочем не скрывал его совсем не спортивного живота держал в руках классный журнал, уже приступив к перекличке.
Его появление вызвало смешки и тихий шепот, но ни одного слова он не смог различить. Да он и не хотел ничего слышать.
Попросив разрешения стать в строй и выслушав упрек за опоздание, он направился в конец шеренги, стараясь идти ровно и не сутулиться. Искушение посмотреть на Нее было очень сильным, но он шел прямо, не поворачивая головы, выбрав для ориентира баскетбольную корзину в самом конце зала и смотря не отрываясь только на нее.
Смешки и шепот сопровождали его, сейчас он мог бы услышать о чем говорят его одноклассники, но не хотел. Почему-то он вспоминал прочитанный все-таки роман Дюма и врезавшийся в его память эпизод о том, как приговоренных к отрубанию голов аристократов везли на телеге на Гревскую площадь Парижа. И над их головами равнодушно сияло солнце, в точности как сегодня.

Его фамилию, находящуюся во второй трети алфавитного списка он услышал почти сразу же после того, как встал в строй. Он машинально отозвался и вслед за этим услышал саркастическое замечание физрука:
- редкий гость к нам сегодня пожаловал – вызвавшее незамедлительно радостный смех и свист со всех сторон.
Он упрямо стиснул зубы, и когда перекличка закончилась, сел, как и все, на скамью. Он по - прежнему не смотрел по сторонам. Прямо перед носком его потертого кеда плясал солнечный зайчик, отражаемый стеклом приоткрытой форточки и он зачем-то постарался наступить на него. Зайчик перескочил и как живой замер рядом и он отвел от него взгляд, уставившись в пол.
Ему даже не было интересно сейчас как выглядит Таня, какой у нее спортивный костюм, идет ли он ей и какого он цвета. Краем уха он услышал ее столь знакомый и столь мелодичный голос, когда шел вдоль шеренги, он слышал паузу физрука, который очевидно хотел еще раз посмотреть на новенькую, произнесшую «Я», но не замедлил шага. В каждом доносившемся до его слуха смешке он искал ее интонации и старался убедить себя в том, что она не смеется над ним. Кто угодно, но не она.
- Итак, сегодня, как мы и говорили на прошлом уроке, - произнес физрук, -повторяю на всякий случай для тех, кто у нас с начала учебного года не нашел времени на то, чтобы посетить урок, мы проведем контрольное занятие.
Мальчики у нас сегодня подтягиваются на турнике, а девочки отжимаются от скамейки.
Что-то екнуло в его груди и он посмотрел на физрука. Тот стоял горделиво выпятив живот в новом костюме, на шее зачем-то болтался свисток на шнурке.
Шушуканья и смешки прекратились, несколько вздохов прокатилось по сидящему ряду, явно продемонстрировав, что контрольных на сегодня уже достаточно.
- Начнем с мальчиков. Физрук вытащил из своей комнатки, дверь в которую находилась у ближнего к выходу из зала баскетбольного щита, запихнув ногой попытавшийся выкатиться оттуда мячик, стул и положил на него открытый классный журнал. Прямо перед ними, посверкивая металлическими частями, был установлен турник, под которым было постелено несколько гимнастических матов.
Чуть поодаль стояли брусья и почему-то немного покосившийся конь, но сейчас все его внимание было приковано к турнику. Он даже забыл о том, о чем неотступно думал с самой перемены, о том, что неизбежно должно произойти после уроков.
-как все могло так совпасть? –спросил он сам себя с тоской.

-Напоминаю, -продолжил физрук. На тройку нужно подтянуться три раза, на четверку пять раз, а на пятерку, физрук сделал паузу, как –будто сам позабыл, сколько нужно подтянуться на пятерку,–семь. Семь раз. И я не сомневаюсь, что вы должны справиться с этим.
В зале стояла тишина. Девочки о чем-то шептались, с интересом ожидая представления, до их отжиманий должно было дойти еще нескоро.

Первым вышел Олег. Олег всегда был у физрука на хорошем счету. Тот всегда ставил Олега в пример, гордо рассказывал о том, что тот занимается в спортивных секциях и уделяет много внимания спорту.

-потому что ни на что другое мозгов не хватает, -всегда думал он в эти моменты. Но сейчас эта мысль даже не пришла ему в голову, когда он смотрел на то, как Олег с веселой улыбкой направляется к снаряду. По виду Олега нельзя было сказать, что он очень переживает из-за возможной двойки по алгебре.

Он отвел глаза и опять уставился в пол. Он настолько ненавидел этого человека, что вряд ли смог бы выразить то словами. Он думал о нем настолько часто, что казалось, смог бы с закрытыми глазами воспроизвести его лицо до мельчайших черточек.
Но затем он все-таки поднял глаза и стал смотреть. Олег подтянулся 6 раз и несмотря на то, что извиваясь всем телом, старался поднять подбородок выше перекладины в седьмой раз, это ему не удалось. Когда Олег соскочил на маты, раздались один-два хлопка и вновь воцарилась тишина. Следующий по алфавиту уже шел к турнику, когда возвращающийся к скамейке Олег вдруг поймал его взгляд и какой-то импульс проскочил между ними из-за той ненависти, которая плескалась в глазах Олега.
Он не отвел взгляд. Он не мог видеть мелкие детали с этого расстояния, его очки лежали в портфеле, и это было к лучшему. Олег что-то прошептал, сказав ему что-то губами, но он не смог разобрать точные слова. Да это было и не нужно. Он и так мог сказать, о чем шла речь, поэтому стараясь не щуриться и не приглядываться, он попытался сохранить максимально равнодушный и уверенный вид, несмотря на все то, что плескалось у него внутри.
Мысли об Олеге, давно усевшемся на скамейку, об Игоре, скалившемся в его сторону своими сколотыми треугольными зубами настолько отвлекли его, что он вернулся в реальность только тогда, когда услышал свою фамилию.
Вновь раздались смех и улюлюканье и он в очередной раз удивился тому, какую радость он вызывает в окружающих.
Славик подтягивался незадолго до него. У Славика получилось подтянуться один раз, причем он перенес свой подбородок над перекладиной фактически с прыжка, когда запрыгивал на перекладину, после разгибания рук Славик повис и несмотря на то, что извивался еще долго, напоминая червяка насаживаемого на крючок, подтянуться второй раз Славику не удалось. Но это не вызвало особого ажиотажа на скамейке. Все были погружены в свои дела, шептались, переговаривались, вполголоса смеялись, но на Славика никто не обратил ни малейшего внимания.
Он встал и сделал шаг вперед. Искушение обвести глазами скамейку и все-таки увидеть Таню было столь велико, что он чуть было не повернул голову. Но в этот момент два плотно скрученных бумажных шарика ударились о его спину, сопровождаемые смехом, и он передумал. Турник был все ближе и ближе.
-итак, повторяю, на тройку нужно подтянуться …- начал говорить физрук, но он остановил его.
- Я помню, спасибо. Три раза, пять раз и семь. За спиной все замерло в предвкушении. Он знал, что сейчас все смотрят на него во все глаза. Тишина стала столь материальной, что ему показалось, что он слышит тихое жужжание мухи между оконными стеклами.
Раньше он всегда боялся, что не допрыгнет до турника и сорвется. Некоторые мальчики карабкались по вертикальной стойке турника до перекладины как по канату и он в том числе.
Он поднял голову и посмотрел вверх. Металлическая перекладина была как обычно высоко, но он твердо знал, что ползти наверх он не будет. Он был уверен, что допрыгнет. Как на перемене он потрогал шершавую поверхность ладони пальцем. –по крайней мере провисеть на турнике с согнутыми руками я наверняка смог бы дольше всех, подумал он, усмехнувшись про себя и без какого-либо перехода подумал, -а интересно, сколько раз подтянулся бы Кореец?
Он подпрыгнул, сильно оттолкнувшись от матов. Поверхность была мягкой, поэтому он постарался подпрыгнуть как можно выше. Мысль о том, что он единственный, кто не допрыгнет и сорвется и потом под хохот и улюлюкание будет вынужден ползти вверх создала перед его взором такую унизительную картину, что он понял, что допрыгнул, уже в момент начала прыжка. Его ладони ощутили прохладную и гладкую поверхность перекладины и он удивился тому, что металлическая поверхность оказалась несравнимо удобней ребристой деревяшки. Он выпрыгнул сильно и сейчас его подбородок был почти на одном уровне с перекладиной. Ему оставалось только перенести подбородок чуть выше и плавно разогнуть руки.
Краем сознания он услышал, как физрук гнусаво произнес «один» и удивился тому, что ему засчитали это подтягивание. Фактически это не было подтягиванием в прямом значении этого слова. Подтягиваться требовалось «без рывков и маховых движений» из состояния полного виса, и почему –то тот факт, что подтягивание все же засчитали, обидел его.
За его спиной класс взорвался аплодисментами и он ощутил, как его щеки покраснели от стыда. И тут, неожиданного для себя самого он подтянулся еще раз. Это движение ничем не отличалось от того, которому он учился все лето. Мускулы, которые учились сопротивляться разгибанию сейчас как будто с радостью сгибались и в это мгновение он с кристальной ясностью понял, чему обучил его Кореец.
Не веря собственным ощущением, он подтянулся еще раз, чувствуя, как послушно и слаженно работают руки, подтягивая его грудь к перекладине, радуясь тому, что им наконец-то не нужно долго и утомительно сопротивляться разгибанию из этого положения. Свист и хлопки за его спиной еще усилились и он закусил губу.
-Вы этого хотели? Этого? –говорил он сам себе, сгибая и разгибая руки. Он двигался плавно, без рывков, сосредоточившись на своих движениях, он полностью ушел в себя. Этого вы хотели? Получите.
Внешние звуки куда-то ушли, превратившись в какой-то рокот, в котором он не мог выделить ни одного отдельного звука. Потом этот рокот стал менять тональность, а он все подтягивался и подтягивался, прислушиваясь к ощущениям в руках и ожидая наступления привычной боли, которая все не наступала и не наступала. Рокот в его ушах трансформировался в звон, он даже потряс немного головой и подтянулся еще раз. Ощутив, что ожидаемая боль все-таки пришла он задумался на секунду, стоит ли продолжать? И от мысли о том, что он будет висеть и дергаться, как многие дергались сегодня на этом же турнике, он разжал руки. Кисти не сразу разжались, напоминая какие-то скрюченные клешни, и он потер их одна о другую, стараясь понять природу странного звона в ушах. И только в это мгновение он понял, что это звенит. Звенела тишина.

Тишина была настолько глубокой и полной, что на долю секунды ему показалось, что никого нет, что все ушли, что все происходящее это сон, и тот звон, который звучал в его ушах это звон будильника, который звенел, чтобы разбудить его в школу.

Но это был не сон.
Он повернулся лицом к физруку, который смотрел на него, выпучив глаза. Его нижняя челюсть немного приоткрылась и весь вид выражал крайнюю степень изумления.
-Ско, сколько раз? –спросил физрук с легким заиканием, но справившийсь с собой, просто удивленно повторил –сколько раз, ты считал?
Ему не хотелось отвечать. То, что произошло, было настолько важным для него, что ему хотелось уйти из спортзала и побыть одному. Нахлынувшие воспоминания были настолько яркими, что к его глазам подступили слезы, и что –то стало душить его изнутри. Улыбающееся лицо Корейца и слова «а подтягиваться и не надо» стояли перед его мысленным взором.
С трудом сглотнув он произнес –«нет, я не считал».
В этот момент с безмолвной скамейки до него донесся радостный и гордый голос Славика, произнесший «семнадцать. Он подтянулся семнадцать раз».
Он не поверил своим ушам и перевел глаза на скамейку. Он не мог различить выражения глаз и не хотел всматриваться. Все смотрели на него и молчали, и он не знал, что означают эти взгляды.
-Разрешите выйти? –спросил он физрука?
-урок уже скоро кончится, начал тот в ответ, но не дослушав до конца, он развернулся и пошел к выходу. Ему было все равно, окликнут ли его или нет, но он знал, что не в состоянии больше тут оставаться.

Хлопнувшая за спиной дверь отрезала его от спортзала и ему послышалось, что после его ухода зал вновь наполнился звуками, но это было неважно. Он зашел в раздевалку и не останавливаясь прошел к окну и прикрыв глаза, прижался лбом к стеклу.
За окном молчаливо стояли деревья, покачивая ветвями, при каждом дуновении ветерка ветки роняли пожелтевшие листья и неслышно шелестели. Ощущение прохладного стекла принесло ему облегчение, его разгоряченному лбу сразу стало легче и он подумал о том, что нужно умыться и тогда это поможет привести его мысли в порядок. В голове царил сумбур, обрывки мыслей, слов, звуков перемешались и он потряс головой.
–Нужно умыться, - сказал он вслух и звук собственного голоса казалось привел его в чувство и вновь вернул его органам чувств способность воспринимать окружающее.
В этот самый момент он услышал, как за его спиной скрипнула дверь раздевалки и машинально повернулся навстречу звуку.
Он ничего еще не успел сообразить, как ощутил жесткий режущий удар в лицо.

Главы 18-19
(18)

Лето кончилось внезапно. С утра его мучили дурные предчувствия и какая-то нерешительность нарастала в груди и оседала каким-то неприятным комком где-то в животе. Позавтракать он не смог, хмуро попрощался с бабушкой и вышел на улицу.
Он шел по пути, по которому прошел этим летом бесчисленное количество раз, и если он и не помнил отчетливо каждый день, когда ноги легко и радостно несли его в школьный двор, то общее ощущение счастья и подъема казалось прочно поселилось в нем. Но сегодня все было иначе.
Все кончилось.
Умом он осознавал, что его новый мир, который был выстроен как защита всему тому, что он любил и хотел защитить, оказался таким же уязвимым, как и тот, внутренний, с его нелепыми и смешными ценностями.
Ноги с неохотой несли его в школу и он пытался отогнать мысли о том, что школьный двор, его школьный двор, уже навряд ли будет принадлежать только ему. Раньше он не думал об этом, эти мысли пришли только сегодня и мучили его.
Ощущение грусти и какой-то безысходной тоски замедляло его шаги, и несмотря на то, что какой-то частицей своего сознания он стремился побыстрей приблизить миг, когда он увидит Ее, его мысли раз за разом возвращались к школе, к классному кабинету, к его парте и всему тому, о чем он практически не думал этим летом.
Мысль о том, что она возможно сядет за его парту, будоражившая его все эти дни казалась ему теперь смешной и идиотской и ее он тоже старался отогнать.
Ее лицо и улыбка по - прежнему стояло у него перед глазами, но почему-то потеряло резкость, как будто отдалилось, очертания размылись и ему казалось, что она смотрит не на него, а в сторону.
В какой-то момент он даже остановился, чтобы собраться с духом и постарался улыбнуться, но когда он сделал это какая-то гримаса возникла на его лице и он, бросив портфель, вытер лицо руками. Портфель весил целую тонну, хотя для первого сентября не нужно было брать практически ничего. Еще неделю назад он не обратил бы никакого внимания на его вес, даже будь он набит кирпичами, но сегодня все было иначе.
Абсолютно все.
Хмурая погода очевидно заявляла о том, что лето кончилось, небо было затянуто тучами и ему даже показалось, что дождинка упала на его лицо.
На торжественную линейку он немного опоздал. Пристроившись в задний ряд своего класса и обменявшись вялыми рукопожатиями с парой одноклассников, вид которых не вызвал у него ожидаемых эмоций, он улыбался вымученной и неискренней улыбкой и озирался по сторонам. Он просто не мог общаться ни с кем. Он изменился, а они все остались такими, какими были всего пару –тройку месяцев назад. Он знал, что это ощущение пройдет, но сейчас он не мог радоваться, смеяться и хлопая по спине друзей делиться впечатлениями о лете.
В этот раз у него не было впечатлений, которыми он мог бы поделиться. Они были настолько личными, что он был уверен, что даже захоти он, все равно не нашлось бы нужных слов для того, чтобы объяснить, что с ним произошло. Но он и не хотел.

Когда директор завершил свою речь, которую как обычно никто не слушал, кроме торжественно одетых первоклассников и их родителей, со всем сторон с самого ее начала доносились шепот и смешки, и ряды школьников смешались, он увидел Ее.
Она стояла и заразительно улыбаясь, о чем-то разговаривала с его одноклассницами, очевидно успев перезнакомиться со всеми.
Он перехватил ее взгляд и попытался выдавить из себя неловкую улыбку. Еще до того, как она успела улыбнуться ему в ответ, а он мысленно молил о том, чтобы это произошло, девчонки, увидев, что она на кого-то смотрит, также проследили за ее взглядом и весело прыская от хохота принялись что-то торопливо рассказывать, и он знал, что речь шла о нем, потому что улыбнуться она не успела.
Улыбка, зародившаяся на ее губах как-то сама собой погасла и она отвела взгляд в сторону, как будто случайно мазнув по нему глазами.
Он поднял руку, чтобы помахать ей, но жест получился неуверенным и неловким и он смутился. Все его худшие опасения оправдывались слишком быстро.
Нерешительная поза и повисшая на мгновение в воздухе рука привлекла к нему дополнительное внимание и щебетание участилось, он знал, что обсуждают его, вытаскивают и выплескивают на нее все новые и новые истории и сплетни.

Перебросив портфель из руки в руку, он повернулся к ним спиной и пошел в класс. Дверь школы бухнула за его спиной, отгородив от внешнего мира и сделав неслышимым это невыносимое щебетание с неразличимыми словами и фразами и заразительный смех.

Ему было совсем не до смеха.
Теперь он шел быстро и торопливо, близящееся начало урока казалось было спасением и он ждал этого момента, который должен был принести облегчение, с нетерпением.
Когда он вошел, класс был заполнен не более чем на треть и ощущение, что все обсуждают его и разговаривают только о нем и тут посетило его. Буркнув неразборчивый привет он, пряча глаза, направился прямиком к своей парте, за которой стоял одинокий стул.
Стульев всегда почему-то не хватало даже в начале учебного года и поскольку он сидел один, за его партой всегда был один единственный стул.
-и захотела бы, некуда было бы сесть, -подумалось ему, но почему-то это уже было неважным. Он сам не мог объяснить себе, чего он ждал от первого сентября, от этого дня возвращения в привычную жизнь. Было бы глупо ожидать, что что-то изменится, но наверное подсознательно он надеялся на то, что все должно как по мановению волшебной палочки измениться.
Не изменилось ничего.
На стуле уже лежали неизменные канцелярские кнопки, которые он машинально смахнул на пол привычным жестом. Одна из кнопок уколола его и он с каким-то непонятным интересом посмотрел на крошечную капельку крови, выступившую на подушечке пальца.
Он сел. Перед ним был учительский стол и доска и больше никого. Разговоры действительно смолкли, но затем возобновились.
Класс наполнялся, но он не встал со своего места даже тогда, когда вбежал запыхавшийся и вообще опоздавший на линейку загорелый Славик, пожалуй единственный человек, которого он считал своим другом. Все, на что он был способен, это молча пожать Славику руку и криво улыбнуться.
Его мысли были где-то далеко и он старательно отводил глаза от двери в класс, в которую рано или поздно неизбежно должна была войти Она. Славик с удивлением посмотрел на него и недоуменно пожав плечами отправился назад, за свою парту в среднем ряду в самом конце класса. Славик обладал поразительным умением ладить со всеми, редко случалось, что какие-то конфликты затрагивали его. Он дружил со Славиком, но сейчас нахлынувшие воспоминания о Корейце причинили ему чуть ли не физическую боль и он закусил губу. Резкая боль отрезвила его, он привалился спиной к стене и прикрыл глаза. Он слышал, как одноклассники рассаживались по местам, шушукались и открыл глаза только тогда, когда в класс вошла учительница и громко поздоровалась.
Все встали, с шумом двигая стулья, накопившаяся за лето энергия бурлила во всех и искала выхода, все пребывали в приподнятом настроении и это находило отражение даже в том, как двигались стулья.
Он встал абсолютно бесшумно. Рядом зияла пустота, никто не сел с ним за одну парту. Посмотреть назад было невыносимо стыдно, да и ему уже было абсолютно безразлично, с кем сидит Таня. Тупая боль под ложечкой заставила его машинально положить руку на бок, но спохватившись, он быстро убрал ее обратно и наконец-то с облегчением уселся.
Учебный год начался.

(19)
- Эй, я кому сказал?
Этот шепот отчетливо донесся до него и вызвал привычный спазм в желудке. Слишком много раз он слышал эту фразу с всегда одними и теми же пренебрежительными интонациями. Иногда слова варьировались, но общий смысл всегда оставался одним и тем же, не обещавшим ему ничего хорошего.

Он проучился уже два месяца, но к его удивлению, его не трогали. Привычные кнопки на стуле, иногда скомканные бумажные шарики, которые бросали ему в спину, все это делалось как будто по привычке, потому что так надо и так принято, но не вызывали бурю смеха и радости. Когда бумажный комок попадал ему в спину, он даже не оборачивался, настолько ему это было безразлично. Но по большому счету его не трогали. Все-таки что-то неуловимо изменилось. Он стал еще более замкнут, общение с одноклассниками, и раньше не особенно активное, свелось до минимуму. Казалось, он был весь погружен в учебу.
С первого сентября он не получил ни одной четверки, даже учительница биологии, обычно придиравшаяся к нему по непонятным ему самому причинам, не смогла привычно придраться к его ответам и ставила ему неизменные пятерки.
Учительница математики проболела почти две недели и поэтому, когда занятия все-таки начались, и речи не было о контрольных.
Он держался особняком, никто не просил его списать даже домашнее задание и понемногу он укрепился в мысли, что так будет и впредь. Сложившееся положение вещей устраивало его, учиться было интересно, уроки он делал за час, максимум полтора, но практически все свободное время он проводил дома.
Газетная подшивка становилась все тоньше и тоньше, он посвящал своим занятиям куда больше времени, чем учебе и делал это уже на автомате. Ему не приходилось заставлять себя висеть на турнике или отжиматься от пола, его упражнения органично вошли в его жизнь.
Он не очень часто вспоминал Корейца, но его образ казалось постоянно присутствовал с ним. То, что они обсуждали с Корейцем надежно хранилось в его памяти, но повседневные дела и заботы не оставляли ему времени на воспоминания.

Весь сентябрь ему было очень больно. Боль то затухала, то возвращалась с удвоенной силой каждый раз, когда он видел Таню. Они не общались. Невольный молчаливый договор не вспоминать их знакомство сложился сам по себе.
Ему было достаточно того, что он пребывал на нижнем уровне иерархии в классе и тот факт, что по непонятным причинам к нему никто не лез, сначала пугал его, а потом создал чувство какой-то иллюзорной защищенности. Он забился в какую-то скорлупу и довольствовался этим. И он не знал, что будет делать дальше. Если это хрупкое состояние вдруг неожиданно даст трещину.

Занятия по физкультуре он привычно избегал. Получать освобождения было несложно, прошлые годы научили его в совершенстве имитировать болезненный вид, поэтому во время этих уроков он забирался в школьный сад и сидел около старой липы, стараясь ни о чем не думать.
Он регулярно носил с собой форму, в смешном полиэтиленовом пакете у него лежали кеды, тренировочные штаны и майка с длинным рукавом. Они засовывал пакет в парту и иногда даже не уносил домой, хотя и знал, что с его вещами могут в его отсутствие сделать все, что угодно.
Год назад зимой он вошел в класс и увидел, как его главный мучитель Игорь весело смеясь уселся на его парту и достав его зимнюю кроличью шапку, с таким трудом купленную его мамой выдирает из нее мех. Это было настолько обидно тогда, что он не удержался от слез и долго пытался вырвать шапку из рук Игоря, который со смехом поднимал ее над головой.
В тот момент перед его глазами стояло лицо мамы и невыносимое чувство обиды и унижения жгло его, но он не мог ничего поделать.
И кеды могла постичь такая же участь, но наверное он подсознательно хотел, чтобы что-то случилось с его формой, дав ему таким образом еще одну возможность не ходить на столь ненавистную ему физру.

- кому сказал? –повторилось тем самым шепотом.

Их было двое –Игорь и Олег. Иногда он думал, что цель их жизни сводится к тому, чтобы глумиться над ним. Он не мог поверить и убедить себя в том, что на свете могут существовать люди, смысл жизни которых сводится к тому, чтобы унижать и издеваться над другими людьми. Он почти поверил в то, что они специально не учили уроки и не готовились к контрольным для того, чтобы получить дополнительную возможность поиздеваться и помучить его.
Весь сентябрь они не обращали на него внимания. Он не думал о том, что причина этого заключается в том, что уроков задавали мало и пройденного материала было недостаточно для того, чтобы проводить контрольные. Отсутствие попыток списать хотя бы домашнее задание привело его к мысли, что от него наконец-то отстали. Что его отстраненность и замкнутость, а также то, что весь прошлый год он неумело и нерешительно давал сдачи, когда его в виде наказания отводили в школьный двор и изощренно били, причиняя боль не сколько физическую, сколько моральную, привело наконец-то к тому, что они откажутся от мыслей продолжать его мучить.
Сегодняшний шепот с очевидностью доказывал обратное.
Учительница по алгебре вошла в класс решительным шагом и практически без вступления сообщила о том, что сегодня она решила устроить контрольную работу, что близится проверка РОНО и откладывать больше нельзя.
Контрольная работа показалась ему удивительно простой и он решил все задания минут за двадцать. На проверку ушло не более пяти минут и он подумал, что было бы неплохо сдать работу и отпроситься в кабинет к врачу. Следующим уроком была физкультура и было самое время озаботиться вопросом освобождения от нее. Алгебра была четвертым уроком, пятым физра и впереди был выходной, воскресенье, которого он так долго ждал и можно было бежать домой, где можно было не думать об уроках и возможно, наконец-то открыть запылившийся том Дюма, о судьбе которого уже спрашивала мама, сказавшая о том, что в библиотеке все очень удивлены тем, что он так долго читает книгу.
Шепот был негромким, но оказал на него воздействие, сравнимое с ушатом ледяной воды за шиворот. Он ощутил, как мурашки пробежали по его позвоночнику и внутри все моментально похолодело. Этого не должно, не могло произойти. Не сегодня, не сейчас.
Но это произошло.
Он обернулся и посмотрел назад. Олег, наклонившийся над партой, почти улегшись на нее грудью, смотрел на него взглядом, не сулившим ничего хорошего. Одними губами неслышно для всех окружающих Олег проговорил фразу, не оставляющую никаких сомнений в том, что ему нужно. Сидящий рядом Игорь усмехался, грызя ручку и также выжидающе смотрел в его сторону.
Он знал, что от него требуется. Им нужно, чтобы он записал решение на бумаге разборчивым почерком и аккуратно свернув передал назад по ряду. Когда –то он так и делал, и когда перестал, итог всегда был одним и тем же. Все, что его ожидало, было кристально ясным и читалось в шевелении губ Олега.
Иногда он давал слабину. Мысль о том, как его поведут за угол школы, чтобы в очередной раз показательно избить становилась порой настолько невыносимой, что он убеждал себя в том, что ничего страшного не произойдет. Всего один раз и больше никогда. Никогда больше, но пусть будет хотя бы один день передышки. Хотя бы один раз. Порой стыд, который мучил его потом был сильней, чем побои, которых он избежал, но поделать с этим уже было ничего нельзя.

Хрупкая иллюзия защищенности, в которой он пребывал весь сентябрь вдруг развеялась. Она испарилась в тот момент, когда он услышал звук этого шепота, адресованного ему еще до того момента, как он обернулся.

Он стиснул зубы и посмотрел Олегу в глаза. Пауза длилась целую вечность, он собирался с духом для того, чтобы сделать то, что он собирался, и что он должен был сделать. Он знал, что он это сделает, чтобы не произошло. Он убеждал себя в том, что это произошло слишком внезапно и застало его врасплох, и именно этим обусловлены мурашки на спине и то, что ноги на какое-то мгновение стали ватными.
Пауза не могла быть бесконечной. Не отводя глаз от Олега, который начал что-то говорить, вернее произносить движениями губ, он отчетливо и ясно артикулируя губами беззвучно и невидимо для учительницы произнес «пошел ты», видя как выражение ленивой уверенности в себе сползает с Олегова лица, меняясь на выражение такой лютой злобы, которого он никогда не видел до сих пор.
Мурашки пробежали по спине еще раз и исчезли. Он улыбнулся, ощущая, что лицевые мускулы заледенели и отказываются сложиться в улыбку. Это была не улыбка, гримаса, но он был должен выразить то, что должен. Трудно сказать, что у него получилось. И он вторично, согнав с лица гримасу и стараясь выглядеть абсолютно спокойно произнес губами четко выговаривая слова – «иди ты».
Его взгляд скользнул в сторону и он увидел Таню. Она писала в тетради, на носу у нее были смешные очки и на мгновение он понял, что не может отвести от нее взгляд. Он смотрел на нее, забыв о том, что он делал секунду до этого и думал о том, что случится, если она поднимет на него глаза, почувствовав на себе его взгляд. Это длилось недолго.
Отведя глаза, чтобы она не заметила того, как он на нее смотрит он опять вернулся в реальный мир. Парта Олега и Игоря показалась ему сосредоточием всей той ненависти, о масштабах которой он и не подозревал. Их вид говорил о том, что только присутствие учительницы в классе удерживает их от того, чтобы вскочить и броситься на него.
Все его страхи и неуверенность вдруг нахлынули на него такой волной, что он чуть было не отвел взгляд. Он не знал, что будет дальше, он не знал, найдет ли в себе силы достойно встретить то неизбежное, о чем ему красноречиво говорили жесты и сжатые кулаки с парты позади.
Он отвернулся. Что бы малодушно не нашептывало ему чувство самосохранения, он знал, что не мог бы поступить иначе, несмотря на то, что сам вид Олега и Игоря ассоциировался у него с таким количеством унизительных воспоминаний, услужливо вытаскиваемых наружу собственной памятью, что его стала бить дрожь.
Он сжал кулаки под партой насколько хватило сил и прикрыл глаза. Вдох-задержать дыхание-выдох. Время остановилось и шелест бумаги и скрип ручек ушли куда-то далеко-далеко. Он расслабился и дрожь отступила. Он находился в расслабленном состоянии как ему показалось не более нескольких секунд и до конца урока еще оставалась куча времени, когда его вернул к действительности прозвучавший звонок на перемену.
Завороженно он следил за тем, как учительница собрала контрольные-вырванные из середины тетрадок в клеточку двойные листы и сложила их в свой портфель.
Только в этот момент времени он понял, что отпроситься к врачу он не успел.

В тот самый момент, когда учительница вышла из класса, он резко выдохнул и встал, одновременно поворачиваясь лицом к классу. Он стоял и молча смотрел, как дрожащий от бешенства Олег выбирается из-за парты и неторопливо направляется к нему. Его никогда не били в классе. Это всегда откладывалось на потом, на после уроков, видимо для того, чтобы у него было дополнительное время помучиться и подумать о том, что его ждет.
Он стоял и смотрел, сохраняя молчание. Смотреть в белые от бешенства глаза Олега было выше его сил и он смотрел в центр его лба. Почему-то это казалось проще. В голове не было ни одной мысли кроме той, что главное, это удержать сейчас предательскую дрожь. Он стиснул зубы и ждал.
Олег приблизился вплотную.
-ты зря это сказал, - почему-то тихо и вкрадчиво, видимо взяв себя в руки, произнес Олег. После уроков разберемся. И не вздумай свалить, понял, ты?
Игорь стоял рядом и улыбался щербатым ртом. Передние зубы были сколоты под углом, образуя практически равнобедренный треугольник.
Почему-то при взгляде на Игоре он опять вспомнил про свою кроличью шапку и то, как посмотрела на него мама, обнаружив, что в абсолютно новом меху появились неровные проплешины и молча, ничего не сказав, вздохнула. Почему-то он успокоился, после фразы, которая обещала ему относительное спокойствие еще на целый урок на него опустилось какое-то непонятное спокойствие. Он не знал, как выглядит со стороны и старался стоять прямо.
- что мне делать, я как-нибудь решу сам, - слова которые он произнес, были сюрпризом для него самого и доносились как будто издалека. Он невольно удивился этому факту. Понял, ты?
Олег опять побелел и открыл рот. Было ясно, что все происходящее включая этот разговор является для него полной неожиданностью, что угодно, но не этот разговор и не такие фразы.
-после уроков, -еще раз повторил Олег и развернувшись пошел к выходу из класса размахивая пакетом с физкультурной формой. Игорь тоже молча развернулся и смерив его взглядом пошел к двери.

Он невольно выдохнул и посмотрел по сторонам. Казалось, никто из окружающих не заметил этого эпизода. К нему тихо подошел Славик и спросил:
-что, опять?
Он молча кивнул головой. Славик не мог слышать разговора, все, что ему могло быть видно, это некая молчаливая пантомима. На лице Славика отобразилось замешательство, он несколько раз открыл и закрыл рот и потом произнес –«ты на физру –то идешь? Может тебе свалить?»
-иду. Видишь, форму уже достал, -произнес он тихо.
-ну смотри, -закончил Славик и с видимым облегчением от развязки разговора направился к двери.
Он постоял еще некоторое время, стараясь как-то успокоить свои мысли, и понял, что машинально провожает взгядом ее, направляющуюся к двери. Он даже сделал несколько шагов вслед за ней, но поймав себя на том, что он делает, остановился. И только тогда, когда она скрылась из вида, он зачем-то заглянув в пакет и убедившись, что форма на месте, пошел к выходу из класса.

Глава 17
Впервые за все время тренировок утренние занятия прошли как-то скомканно и расслабленно. Он не мог сосредоточиться на ударах, концентрация на том, чем он занимался, была практически нулевой.
Вместо сосредоточенности и отстраненности от всех внешних раздражителей, вместо чистой и мощной техники, к которой он начал потихоньку подходить и это чувствовалось по его ударам, которые становились все более и более «правильными» - он уже начал ощущать правильность и неправильность того, что он делал- это знание было интуитивным и едва ли он мог бы описать словами различия между «правильным» и «неправильным» ударом.
Но этим утром все было не так. Его мысли были заняты совсем не тем, чем он занимался, и все его удары были даже не неправильными, а просто никакими, как будто он вернулся в самые первые дни занятий. Нанеся очередной удар, он ощутил, что неправильно поставленное запястье заныло от боли и с видимым облегчением решил прерваться.
-ничего, перенесу на день. А может и на вечер, - пробормотал он чуть слышно и с трудно скрываемой радостью отправился одеваться.

Впервые за долгое –время он обратил внимание на то, что он одевает. Майки и футболки, в которых он занимался, оказались застиранными и штопаными, местами попадались застиранные и очевидно неустранимые пятна крови, и он удивился тому, что надеть было практически нечего.
Его взгляд упал на рубашки, и он с трудом выбрал себе одну из них, удивившись тому, что рукава казались короткими, а в плечах рубашки были очевидно узки. Рубашка была с короткими рукавами, и мысль о том, что же он наденет в школу внезапно вытеснила все остальные.
Все эти дни, складывавшиеся в недели и месяцы он как будто плыл по бурному и стремительному течению, которое не позволяло ему отвлекаться на мелкое и несущественное, ритм жизни ускорился и стал таким, каким никогда не был до сих пор. И вдруг он внезапно остановился, как будто ударившись грудью о стену, и ощутил, что все как-то неуловимо изменилось, какие-то мелочи, на которых не останавливался его взгляд, заставили его всмотреться в них, что-то, к чему он так привык, вдруг стало немного другим.
Он подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Рубашка была очевидно мала в плечах и ощутимо жала и в плечах и подмышками. Он ради интереса постарался застегнуть ее на все пуговицы и не смог застегнуть самую верхнюю пуговицу, как ни старался. Воротник оказался узким и давил на шею, он даже подумал на мгновение, что это не его рубашка, но это была несомненно она.
Он беспомощно заозирался, и вдруг его взгляд упал на дверной косяк, на котором его отец периодически отмечал его рост. Рядом с этими черточками папа всегда ставил дату, и он удивился, увидев, что за это лето не добавилось ни одной черточки, хотя раньше они густо-густо шли одна за другой с интервалом когда в месяц, а когда и в три недели, особенно прошлым летом, потому что папа почему-то считал, что летом он должен расти особенно быстро.
Он прижался спиной и затылком к прохладному косяку и приложил ладонь к голове. Вывернувшись из-под руки и стараясь не оторвать ладонь от косяка, он посмотрел на косяк и не поверил своим глазам.
-ничего себе, -не удержавшись, сказал он вслух. Наверное все дело в турнике, подумал он и подозрительно взглянул наверх, в сторону хоккейной палки. Висеть на турнике сегодня не хотелось совершенно и он решил перенести и это занятие на потом. В какой-то момент несмотря на все его импровизации, эти занятия стали занимать слишком много времени, и он не знал, чем еще можно их разнообразить. Полуразгибания рук туда-сюда хоть и утомляли руки сильней обычного висения, но практической пользы от упражнения он уже не видел и оно стало казаться ему глупым.
Но он твердо знал, что он будет продолжать занятия, потому что так было нужно. «И по крайней мере до тех пор, пока не кончатся газеты», говорил он сам себе. Что он станет делать, когда они кончатся, он не знал, да и не хотел знать.

Он выскочил из дома и направился к ее дому. В рубашке было неудобно, но он не смог заставить себя надеть одну из привычных футболок. Тренировочные штаны он тоже заменил на брюки, в которых было чуть неудобно, но по сравнению с неудобством рубашки это было терпимо.

Мысль о том, что он не знает номера ее квартиры, опять вернулась и заставила его ускорить шаг. Вчера ему казалось, что они опять с легкостью встретятся, потому что иначе просто не может быть, но сейчас он вдруг испугался, что Таня успеет куда-нибудь уйти или уехать и они обязательно разминутся на какие-то минуты, поэтому старался пораньше оказаться около ее дома.

Его худшие опасения оправдались. Минуты складывались в часы, но она не появлялась. Не показывался и младший брат Артем, в подъезд входили и выходили какие-то люди и он от скуки начинал гадать о том, не ее ли это родственники, потом ему надоело сидеть на лавочке и он начал ходить кругами по двору, стараясь не выпускать из вида подъездную дверь.

Ему не было скучно. Он раз за разом прокручивал в голове вчерашний день и их встречу, вспоминал о том, как она встряхивала свои волосами, вспоминал ее улыбку и ямочки на щеках.
Потом он машинально отправился обратно на лавочку и вдруг вспомнил, как они сидели рядом и на коленку приземлилась божья коровка и он машинально протянул руку, чтобы смахнуть ее и случайно прикоснулся к ее колену.
Тогда он смутился и покраснел, а она засмеялась и это был какой-то теплый и домашний смех и он, покраснев, тоже засмеялся в ответ, хотя смущение еще не прошло.
Затем он опять вспомнил ее колено, то, каким оно было загорелым и круглым, и он даже думал, что она в колготках, но в момент касания он почувствовал тепло ее кожи и понял, что ее ноги да и вся она покрыта ровным загаром и никаких колготок на ней нет.
От этого воспоминания он опять смутился и покраснел.
-а я даже и не позагорал этим летом толком, - подумалось ему и он стал вспоминать тренировки с Корейцем и понял, что почти целый день не думал о нем, хотя боль от расставания еще не ушла. Но все же она уже затихла, дав место легкой и светлой грусти от того, что его нет рядом.
Мысли о Корейце как-то встряхнули его, и он решил, что сидеть на скамейке глупо. Его телу, привыкшему к нагрузкам, требовалось дать выход энергии, и он направился в школьный двор, все еще пустынный и тихий. Он провел так около часа, занимаясь, и перед уходом подошел к старой липе и постоял немного, прижавшись щекой к стволу. Потом он вздохнул и положил ладонь на шрам в стволе старого дерева и закрыл глаза.
Его мысли перескакивали с одной на другую. В этот миг для него не существовало проблем. Он думал о ней, о том, что они будут учиться в одном классе, и что они еще много раз смогут вместе погулять и он услышит ее смех. Он думал о Корейце и о том, как они занимались, память выхватывала какие-то разрозненные эпизоды и он невольно улыбался, не открывая глаз.
Потом он мягко оттолкнулся руками от ствола и открыл глаза. Взгляд его изменился, хоть он и не ощутил этого в тот момент, глаза прищурились. И вдруг неожиданно для самого себя он ударил по стволу. Ударил резко, каким-то неуловимым движением, на долю секунды ему показалось, что его сознание не готовило этот удар и это произошло само собой. Это был «правильный» удар, он сразу это почувствовал, еще до момента касания. Возможно, он ударил не в полную силу, подсознание наверняка удержало его от того, чтобы ударить так же, как по пошивке газет. И все равно, это был правильный и очень сильный удар.
В кисти разлилась боль, отозвавшаяся далеко в плече и потекла кровь, он довольно глубоко рассек кожу, но боль была не очень сильной и довольно быстро она стихла до уровня, на который он давно перестал обращать внимание, он давно привык к такой боли.
-и что ты думал? - сказал он вслух, голос прозвучал странно в пустынном школьном саду. – Думал, что кусок ствола отобьешь?
Он постоял его немного, зачем-то вытерев кровь о ствол, постаравшись, чтобы кровь попала в уже рубцующийся скол в древесине и растер капельку пальцем.
- ну не отбил. И что? – с вызовом подумал он про себя и пошел домой.

Завтра и послезавтра он тоже не смог ее увидеть. Родители, ужаснувшись тому, как он неожиданно вырос из своих рубашек и школьной формы распланировали покупку обновок и несмотря на его протесты, он был вынужден два дня посвятить толчее в очередях магазинов, примерке мешковато сидящих костюмов и новых ботинок, не понравившихся ему с первого взгляда. Но ничего другого не было, да и то, что им удалось купить обувь и новую школьную форму, уже само по себе было удивительным.
Новый учебный год неумолимо наступал, и времени вспомнить Таню у него почти не было. Закрывая глаза перед сном, он вдруг подумал, что забыл ее лицо. Он постарался вспомнить ее черты, но не смог. А ведь ему казалось, что он запомнил ее до мельчайших черточек. Но в памяти остался только ее образ.

Он привык рано вставать эти летом, он просыпался и в семь, и в полвосьмого, редко спал дольше, и когда неприятный и полузабытый звон будильника разбудил его, он удивился этому звону и почему- то ужасно захотел поспать еще.
Наступило первое сентября.

Глава 16
-Мальчик, еще раз повторила она и запнулась, когда он, остановившись, повернулся и посмотрел на нее.
Он смотрел на нее и молчал. Почему-то у него захватило дыхание, то ли от неожиданности, ее оклик был пожалуй, последним о чем он мог думать и к чему готовиться. То ли от того, как она выглядела, он и сам не знал, но в тот момент не анализировал и не думал, а просто смотрел. Смотрел и молчал.
Солнце, уже начавшее клониться к закату оказалось точно за ее спиной и светило сквозь ее пышные волосы, их было много и по краям, там, где лучи солнца пробивались сквозь них, превращались в какой-то ореол, окружавший ее лицо. Он даже не смог определить сразу, симпатичная она или нет, он смотрел не отрываясь в ее глаза и ему казалось, что она смотрит на него в ответ каким-то особенным взглядом, взглядом, которым никто до этого на него не смотрел.
На ее щеках появились ямочки и она улыбнулась. И в этот момент он понял, что она удивительно красива. Она была небольшого роста, ниже чем он, что показалось ему удивительным, поскольку все девочки в его классе уже несколько лет были выше чуть ли не на голову. На ней было голубое платье, доходившее ей до колен и он невольно отвел глаза в сторону, когда осознал, что уставился на ее ноги, стройные и загорелые, как он успел заместить за недолгие мгновения, которые позволил себе смотреть. За ее руку держался маленький мальчик, очевидно ее младший брат, по возрасту, как он примерно определил, первоклассник или второклассник.

Когда она улыбнулась, ему показалось, что он выглядит смешно и покраснел. Он внезапно застеснялся своего вида, своих потрепанных брюк и старых сандалий, и машинально спрятал свои руки за спину. Ему было неловко, у него никогда не было знакомых девушек, одноклассницы были не в счет, они всегда обращали внимание на старшеклассников, да и в любом случае не на таких, как он.

- Мальчик, еще раз повторила она. Ты не подскажешь, где находится школа №NN?
- конечно, -ответил он. Ему показалось, что его голос прозвучал как-то хрипло и грубо и он кашлянул, его рот внезапно пересох и он беспомощно заозирался по сторонам.
-я сам туда иду, расписание уроков посмотреть. Это рядом.
Он замолчал, он не знал, что можно еще и нужно сказать, чтобы не выглядеть так глупо и смешно, так нелепо. Ему показалось, что сейчас она обязательно презрительно фыркнет и резко развернется прочь вместе со своим братом. Но к его изумлению он увидел, что она смотрит на него по прежнему приветливо и улыбается.
-вот и отлично, ты нас проводишь, чтобы мы не заблудились. Меня зовут Таня, а это мой брат, его зовут Артем, ему в первый класс идти в этом году.
Он нерешительно назвал свое имя.
- Красивое имя, сказала она и протянула ему правую руку, выпустив из нее руку брата Артема, который молча стоял рядом, не проронив ни единого слова.
- вот уж не думал, что у меня красивое имя, выдавил он и нерешительно пожал протянутую руку, поразившись тому насколько гладкой и прохладной была ее кожа. Почему-то он вспомнил ощущение от пожатия руки Корейца и удивился тому, насколько разными были ощущения.
Он подержал ее руку в своей буквально секунду, до этого ему никогда не протягивали руки девочки и он постарался пожать ее очень аккуратно. Ему было очень неловко и он не представлял себе куда смотреть. Он старался подавить желание посмотреть ей в глаза и поэтому уставился на ее брата Артема, мрачно смотрящего по сторонам.
И тут он ощутил, что она все еще держит его за руку и покраснел еще сильней. Он перевел глаза на ее лицо и в этот момент она спросила:
-что это у тебя с рукой? Ой, и другая такая же. Что случилось?
Он замялся и помедлил с ответом. Ничего не приходило в голову, и ему показалось, что от того, что он ответит, будет зависеть очень многое. Он старался придумать что-то, что не прозвучало бы глупо и смешно, после чего она конечно с негодованием должна была бы отпустить его руку и решительно уйти, волоча за собой своего братца.
- Ты ударился? - продолжала она.-это больно?
-теперь уже не больно, -он нашел в себе силы ответить. –Ничего страшного. Упал с велосипеда и прямо об асфальт.
-ну надо же, протянула она и наморщила лоб. Он смотрел на нее не отрываясь и ему казалось, что каждая смена эмоций или настроения ее лица делает ее еще красивей. Он стоял и переминался с ноги на ногу, ощущая что выглядит по-дурацки, мямлит и говорит всякие глупости.
Но это никоим образом не меняло ее поведения. Наконец-то отпустив его руку, что невольно вызвало у него вздох облегчения она улыбнулась и спросила:
-Ну что, идем? Показывай дорогу.
Он с облегчением перевел дух и они пошли в сторону школы, до которой оставалось совсем немного. В его голове крутилось множество вопросов, которые бы он хотел ей задать, но он не знал с которого начать. –Кто она, откуда, почему она будет ходить в одну школу с ним, в какой класс –это все волновало его, но по сравнению со знанием того, что она будет учиться с ним в одной школе и он сможет хотя бы иногда видеть ее пышные волосы и стройную фигурку и восхитительные ямочки на ее щеках все это было уже не так важно.
Главным было то, что впервые в жизни он познакомился с девочкой, которая не смотрела на него с презрительной усмешкой, которая разговаривала с ним, как с равным, и которая так улыбнулась ему.
И ее взгляд, тот, самый первый взгляд, значения которого он не понял, да и не был даже уверен в том, был ли он, этот особенный взгляд и не померещился ли он ему.
На мгновение он вспомнил Корейца и их разговор по поводу девушек, но потом отогнал его. В данный момент это было неважно и несущественно, но при мысли о Корейце в голову сразу пришел вопрос о том, что произойдет, если какие-нибудь хулиганы сейчас пристанут к ним и сможет ли он ее защитить. И сразу неизбежно возникла подленькая мысль о том, что тут, рядом со школой, к нему вполне могут пристать как раз его одноклассники, и что он знает, как он поступит и чем это все может закончиться.
Он настолько живо себе это представил, что его ноги на секунду стали ватными, он даже нерешительно остановился и подумал о том, что не хочет, чтобы что-то происходило, что-то, что может изменить этот случайный и внезапно возникший разговор с девочкой Таней, посмотревшей на него удивительными зелеными глазами.
И они так легко и непринужденно болтали до самой школы, что даже молчаливый Артем произнес пару предложений и улыбнулся.

Здание школы встретило их прохладой, дверь хлопнула и они оказались в полной тишине. Перед расписанием уроков никого не было, расписание на 1 сентября уже висело и он к своему ужасу и восхищению безо всяких расспросов выяснил, что она пойдет в тот самый 7-ой «А», что и он. Они прошлись по пустынным и гулким коридорам, он показал ей их класс и они даже проверили, открыта ли дверь. К его невольному облегчению выяснилось, что дверь заперта и он был избавлен от того, чтобы зайти внутрь вместе с ней. Ему показалось, что по его лицу она сразу поймет, кто он такой, почувствует все то унижение, которое окружало его с первых классов, поймет, что он не такой, каким показался ей с первого взгляда.
Дверь была заперта и Таня, казалось бы поняла, что он не хочет оставаться в школе. Когда они вышли на улицу, он невольно прищурился, взглянув в сторону садящегося солнца.
- а ты тоже близорукий, внезапно спросила она.-ты так интересно щуришься. У меня тоже близорукость, продолжила она, не дав ему вставить слова. Я такая смешная в очках, -закончила она и опять улыбнулась, и снова он увидел ямочки на ее щеках.
Он проводил их до ее дома, они переехали совсем недавно и она никого не знала, все ее подруги, которых она мельком упомянула, остались в ее старой школе в совершенно другом районе города. Он с трудом поддерживал разговор, потому что ему приходилось подбирать слова, чтобы не ляпнуть что-то по его мнению глупое. А она казалась естественной и непринужденной и в какой-то момент ему показалось, что он поймал еще один странный взгляд, приведший его в замешательство.
Он смущался и краснел и замедлял шаги по мере приближения к ее дому, ее квартира была в том самом доме, в котором располагалась Детская библиотека, всегдашним завсегдатаем которой он являлся. Являлся всегда, каждое лето, кроме этого. Наверное, поэтому он и встретил ее раньше, месяц или полтора назад. Ему не хотелось с ней расставаться, хотелось начать рассказывать ей вещи, которые могли бы показаться ей интересными, чтобы она смеялась, и чтобы опять ямочки появлялись на ее щеках.
Они подошли к подъезду и в нерешительности остановились. Он посмотрел куда-то в сторону, смущенно и нерешительно собрался с духом и спросил:
-Может быть, мы еще погуляем? –удивившись собственной смелости и ожидая отказа и не веря собственным ушам услышал:
- Конечно, я сейчас, только Артема отведу домой. Прошептав это, она улыбнулась и они с Артемом исчезли
Прошло минут десять, он ходил около ее подъезда и все его мысли были заняты ей. Он не думал больше ни о чем, ни о том, что Кореец сейчас уже далеко, что он трясется в поезде через всю страну, о том, что лето заканчивается и кто знает, что принесет ближайший год. Он мог думать только о том, что у девочки Тани удивительные зеленые глаза и пушистые каштановые волосы и о том, что на правой загорелой коленке у нее царапина и о том, какая нежная кожа у нее на руке.
- это опять я, услышал он и опять увидел ее. Она улыбалась и смотрела прямо на него. Она заколола волосы сзади, и он подумал, что и такая прическа ей очень идет и молча улыбнулся в ответ.
«У тебя красивое имя», - вспомнилось ему.
Они гуляли и болтали, он перестал бояться того, что будет выглядеть смешно и нелепо, никогда еще ему не было так легко, он не стеснялся своих слов и она частенько смеялась тому, что он рассказывал, запрокидывая голову назад, и он не мог отвести глаз от ямочек на ее щеках.
Когда совсем стемнело и она стала ежиться от холода, они вновь оказались около ее подъезда. Они постояли еще несколько минут молча и она, виновато улыбнувшись сказала:
-мне пора. –и опять протянула ему свою руку. Он аккуратно пожал ее и, набравшись смелости, задержал в своей руке, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. Она не отняла руку.
Они еще немного постояли и он нехотя выпустил ее руку.-тебе пора.
-да, мне пора, повторила она за ним и помахала ему рукой. До встречи и неожиданно назвала по имени.
Он невольно вздрогнул и посмотрел ей в глаза. –До встречи. Внезапно ему стало тревожно и он тоже поежился. Было уже совсем темно, когда она простучала каблуками по лестнице. Он постоял еще немного около подъезда и медленно пошел домой.
Это был длинный день. Очень длинный день. Он только сейчас понял, насколько устал.

До первого сентября оставалось всего три дня.

Только тогда, когда он лег спать, он понял, что забыл спросить ее номер телефона и не знает номера квартиры, в которой она живет.

Глава 15
Когда он вернулся домой, день уже был в разгаре. Казалось, что не было пасмурного холодного утра, и что деревья еще не начали сбрасывать свои листья. Он тихо запер за собой дверь и зашел в свою комнату.
Окна выходили на солнечную сторону и комната была залита светом. Постель была не заправлена, он очень рано вскочил сегодня, его пугала мысль о том, что он проспит и не сможет проводить Корейца, поэтому он завел все будильники, которые только были в квартире. Конечно, он не проспал. Он просыпался ночью несколько раз, сон был тревожен и беспокоен.
Он проснулся куда раньше будильников и тихо выключил их. Они так и стояли рядом с его софой и он почему-то подумал о том, что то время, на которые указывали стрелки, было еще тем временем, когда его самый близкий друг еще был с ним.
Позавтракать он не успел, но есть ему не хотелось. В желудке было пусто, но голода не было, он находился в каком-то странном состоянии, все немного плыло вокруг него, и трудно сказать, что было этому причиной-то ли полубессонная ночь, то ли нервное напряжение, которое еще не отпустило его.
Он подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. Оно было теплым и он закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что все, что с ним произошло этим летом ему почудилось, что все это было иллюзией или сном, что сейчас он откроет глаза и опять окажется в том начале июня, начале долгих и пустых летних каникул, когда он сможет сидеть дома, затворившись в своем маленьком мирке, и клеить свои модели самолетов, и читать книги, и сможет не думать о том, что опять наступит осень и придется возвращаться в столь ненавидимую им школу.
Он открыл глаза. На мгновение показалось, что слезы опять выступили у него на глазах. Он машинально провел рукой по щеке, но она была абсолютно сухой. Его взгляд невольно упал на руку и вид его руки успокоил его. Все это было, это не привиделось ему во сне. И его рука была тому подтверждением. Разбитые и изодранные в кровь костяшки, сам вид руки говорил о том, что лето, которое летело к своему исходу было не пустым и похожим на все предыдущие. Это была его рука, но как же она была непохожа на ту же самую руку тремя месяцами раньше. Он усмехнулся и несколько раз сжал руку в кулак. Совсем недавно каждое такое движение вызывало боль, слабеющую раз от раза, но сейчас он не почувствовал ничего, кроме послушного движения. На костяшках кулака из израненной и избитой кожи образовались мозоли, уже не так бросавшиеся в глаза, как сбитые в кровь кулаки в начале его тренировок. На внутренней поверхности ладони тоже были мозоли. Его висение на импровизированном турнике дало свои результаты и ладонь стала плотной и шершавой, а мозоли были настолько большими и жесткими, что стискивая руку в кулак он чувствовал каждую из них. Почему-то это ощущение показалось ему необычным и он стоял еще некоторое время, сжимая и разжимая руки.
Форточка была открыта и легкий ветерок колыхал занавески. Он поднял голову вверх и увидел, что его модели самолетов, развешенные под потолком на кусочках лески качаются под напором ветра и как будто увидел их впервые. Он улыбнулся. Почему-то он вспомнил, с каким трудом он выискивал в продаже эти самолеты, как он клеил, красил и сушил их, подгоняя одну деталь к другой. Как он каждый месяц ждал прихода журнала «Юный техник» и приложения к нему, в котором были новые и новые чертежи моделей, которые можно было вырезать и склеивать из бумаги. Все это был его мир, который принадлежал только ему.
На полках стояли книги, каждая из которых была прочитана им по нескольку раз и это тоже был его мир. Раньше он всегда знал, что этот мир находится в безопасности только тогда, когда он заходит в свою комнату, бросая в угол портфель с учебниками и закрывает за собой дверь. В удачные дни он садился отдохнуть на софу, обхватывая руками колени и утыкаясь в них подбородком и радуясь завершению очередного школьного дня, в неудачные ему приходилось долго умываться в ванной и изучать в зеркале очередной синяк или подбитый глаз или ссадину на скуле, но все равно, закрыв за собой дверь в свою комнату, он ощущал радость от того, что его окружает его мир, и тут он находится в безопасности.
Сейчас все изменилось. Теперь его мир включал в себя не только этот маленький мирок его увлечений, его книг и вещей, среди которых он привык находиться.
Сейчас его мир включал в себя и газетную подшивку на стене, давно не выглядевшую инородным пятном на стене. Его мир включал в себя и турник –клюшку, висевшую над дверью и выглядящую так, что самый невнимательный взгляд мог разглядеть на ней часы изнурительных занятий. Его мир включал в себя и Корейца, с его жесткой как дерево ладонью, с его рукой, способной вырвать кусок дерева и с его улыбкой, от которой веснушки на его лице забавно двигались. Все это тоже теперь было частью его мира и он знал наверняка, что этот мир нельзя будет сохранить просто закрывшись за дверью комнаты.
Он взял в руки красный томик Дюма и улыбнулся. Книга уже была покрыта слоем пыли и он подумал, что никогда ранее интересная книга не залеживалась так долго невостребованной. Он постарался вспомнить ее название, но понял, что не может. Он прикрыл и глаза и провел по обложке рукой.
Мир постепенно прекращал свое вращение и его боль, сидевшая как заноза внутри все последние дни, стала потихоньку уходить. Открыв глаза он взглянул на обложку томика Дюма и ему показалось, что это не книга. Подушечками пальцев он провел по поверхности, ощущая бугорки и впадинки обложки и перед его глазами встала поверхность кирпича. Того самого –первого кирпича, который он –признанный слабак и маменькин сынок, смог разбить, который брызнул красными искрами в разные стороны.
-Спасибо, прошептал он вслух. Он сказал это настолько тихо, что на расстоянии в метр от него пожалуй и нельзя было бы услышать, что он произнес. Но почему-то ему захотелось произнести это вслух.
Решительно отложив книгу в сторону, он встал и снял рубашку. Умывшись холодной водой, он ощутил, что сон отступил и подошел к висящим на стене газетам. Интересно, что же все –таки будет, когда я оборву самый последний листок –подумал он уже в который раз. Эта мысль не требовала ответа, он не стремился приблизиться к этому самому последнему листку. Он не знал, что делать потом, когда эта задача будет выполнена. Отогнав мысли в сторону и сосредоточившись он приступил к ежедневной тренировке, и когда он молотил кулаками в стену, автоматически соотнося темп и силу ударов с ритмом дыхания, он вспоминал лицо Корейца и их прощание на перроне.
А вдруг без него я ни на что не способен? – мелькнула у него мысль, вдруг все это наваждение все-таки кончится? Что я смогу сделать один, один, без него?
Он отмахнулся от этой мысли и еще долго ожесточенно бил в стену и радовался тому, что иногда очередные крупицы штукатурки еле слышно падали на пол.

Сразу когда он закончил с газетами, наступила очередь турника. Он уже давно не пользовался стулом для того, чтобы вскарабкиваться на турник. Он научился заносить свой подбородок над перекладиной одним прыжком с минимальной помощью рук и в какой-то момент времени ему даже стало казаться, что он научился подтягиваться один раз. Но он отгонял эту мысль, как и мысли о том, что возможно стоит попробовать просто подтянуться –просто ухватиться за турник, повиснуть и подтянуться, хотя бы один раз. Но он малодушно не делал этого, предпочитая раз за разом увеличивать количество времени, которое занимало у него висение на турнике на согнутых руках с подбородком, перенесенным выше уровня перекладины. Затем он начинал импровизировать, опускаясь на руках чуть ниже и удерживая свое тело так, чтобы перекладина была на одном уровне с подбородком, а затем и кончиком носа, потом он опускался еще ниже и чувствовал перекладину лбом, затем переносил тело опять выше и опять подбородок был выше. Потом он повторял то же самое в висе на одной руке, менял руку и использовал еще десяток изменений, которые он придумывал каждый раз. Соскакивал он только тогда, когда боль в мышцах становилась невыносимой и он не мог избавиться от нее изменением положения тела, изменением угла, под которым были согнуты его руки. И только тогда он соскакивал на пол и с мучительным наслаждением распрямлял руки на полную длину, прислушиваясь к затихающей боли в плечах. Ладони давно не болели, мозоли были настолько жесткими и твердыми, что ему казалось, что они оставляют свои следы на дереве, процарапывая в клюшке бороздки и улыбался таким мыслям.

Несмотря на то, его упражнения требовали времени, теперь, когда он остался один, времени у него все равно оставалось хоть отбавляй. Все-таки он не мог до бесконечности молотить в стену и висеть на турнике, как бы ему не хотелось это делать.
Часы на стене показывали, что еще все лишь три часа дня и оставшееся время надо было чем-то занять.
Читать ему не хотелось, удивительно, но ему не хотелось делать ничего из того, что составляло его жизнь раньше, что всегда было таким надежным и спокойным. Все это сейчас оставалось таким же, но сейчас ему казалось кощунственным так быстро вернуться к привычному и размеренному, спокойному и безопасному ритму жизни.
И вместе с тем ему было страшно подумать о том, что нужно одеться и выйти на улицу. Раньше он не боялся этого так, как сейчас. Сейчас он знал, что вниз спустится совсем другой Он, нежели раньше. Что этот другой Он не сможет как раньше выбирать и просчитывать безопасные маршруты, избегая тревожных и опасных мест, не сможет бояться пренебрежительных окриков в спину, не сможет вести себя так, как он привык, так, как его научила вся его предыдущая жизнь.
Он просто не смог бы перечеркнуть все то, что случилось с ним этим летом, и знал, что теперь все должно быть иначе, должно, обязано, во имя того, что дал ему Кореец, чему он научился. Он должен был соответствовать своему новому «я», но совершенно не представлял себе, как это сделать. Все, о чем они разговаривали с Корейцем, сейчас выглядело немного иначе, по –другому, все, что казалось кристально ясным и очевидным, сейчас таким не казалось.
Но что-то в его груди подсказывало ему, что ответы на эти вопросы найдутся сами собой.
-какого черта, -пробормотал он вслух. –Все дело в голове. И только в голове. Во мне.
Эта мысль подбодрила его и он стал мрачно собираться. До начала учебного года оставалось несколько дней и он подумал, что самое время зайти в школу и посмотреть расписание.
Он был в школьном дворе почти каждый день этим летом, это место уже было своим, спокойным и надежным и не вызывало в нем прежних ассоциаций. Теперь у него была другая память о школьном дворе, настолько сильная, что все, что там происходило с ним раньше, было уже несущественным и несравнимым.
-самое время навестить школу, -подумал он и сквозь силу улыбнулся.
Внизу, во дворе солнце ослепило его и он невольно сощурился, но продолжал улыбаться. Его новый мир был вместе с ним, теперь он был намного шире прежнего. И он не мог предать его, не мог позволить бросить на него даже самую малейшую тень.
И Кореец. Он тоже был с ним, и ему казалось, что они вместе направляются на очередную тренировку в ставший таким гостеприимным школьный двор, в котором по прежнему росла старая липа, не обращая внимания на глубокую щербину в своем стволе.
Где наверное до сих пор валялись обломки кирпичей и где он научился за это лето столь многому, что иногда казалось, что это знание равноценно всему остальному, чему он столько лет учился внутри школьных стен.
С этой мыслью он решительно направился в сторону школы, выбросив из головы всех тех, кто мог бы внезапно остановить его бросив унизительную фразу в его спину.

Он был настолько погружен в свои мысли, что когда за его спиной раздался оклик, он никак не отреагировал. Оклик повторился и он обернулся.

Глава 14
Утро выдалось не по летнему хмурым. Август близился к концу, на вокзале было неуютно и грязно. Все казалось каким-то серым и неухоженным, как будто покрытым слоем пыли. Они стояли около вагона и молчали.
Он старался думать о хорошем и радостном, но ничего подобного не приходило в голову. К горлу подкатил какой-то комок и он знал, что стоит ему что-нибудь сказать, голос прозвучит неуверенно и хрипло. Он прокашлялся. Смотреть вдаль было удобно и просто. В самый край платформы, куда змейкой, слегка изгибаясь, уходили грязные вагоны, становясь нечеткими вдали. Потихоньку рассветало и утренняя прохлада готовилась отступить.
Дольше молчать было невозможно и неловко и он с усилием перевел глаза на Корейца. Тот тоже смотрел в сторону и молчал.
-не верится даже, произнес он наконец, нарушив молчание. Тебе ехать несколько суток.
-угу, кивнул Кореец, глядя в сторону. - Трястись в вагоне. Приятного мало. Но ничего. К школе успею. Криво усмехнувшись, Кореец сделал паузу и внезапно улыбнулся. Улыбнулся широко и открыто, как всегда.
-не переживай. Это было хорошее лето. И оно стоило этого.
-чего оно стоило? - спросил он.
-да всего. Оно могло пройти совсем иначе. Как всегда. Ты бы читал свои книги. Я…я бы шлялся по улицам, не зная, чем себя занять. Пролетело лето… Когда время летит, значит, это хорошее время.
Он посмотрел в глаза Корейца. Тот смотрел серьезно, но казалось в глубине его внимательных глаз лучились искорки смеха, и комок, подступивший к горлу, стал потихоньку отступать.
-мы еще увидимся когда-нибудь? Ты приедешь?-спросил он, прокашлявшись еще раз, стараясь говорить обычным тоном, что у него плохо получалось, как он ни старался.
- все может быть, брат. Увидим. Какие наши годы, если вдуматься?

Они стояли молча и в какой-то момент он, не выдержав, уткнулся лбом в плечо Корейца. Тот не пошевелился. Мимо шли пассажиры, волоча багаж, один раз на них чуть было не наехала тележка носильщика, но они молчали и не шевелились.
Ему казалось, что осталось так много всего невысказанного и важного, что необходимо успеть сказать, сделать, вспомнить, но ничего не шло в голову. И он смотрел себе под ноги, наблюдая в каком-то оцепенении, как ветерок катит по заплеванной платформе конфетные фантики и щепки.

Резкий пронзительный гудок прозвучал неожиданно, он вздрогнул и ощутил, как комок опять вернулся на свое место. Переведя глаза на Корейца он сказал, уже не заботясь о том, что голос его прозвучит грубо и хрипло:
-спасибо тебе за все. И за то, что тогда вступился и за все остальное. За все. Его голос сорвался, дыхание перехватило и он не смог продолжать. Предательская влага набежала на глаза и он машинально вытер глаза рукой.
- не за что. Вступился…вступаются за слабых. Я просто помог. Немного.
- хочешь сказать, я не слабый? И тогда был не слабый?
-конечно нет, улыбнулся Кореец. Ты никогда не был слабым. Слабые не такие. У слабых все слабое. И дух, и характер, и мускулы. Все вместе. Поэтому они как правило, хитрые и трусливые. Не знаю, какой ты был раньше, но когда мы встретились…когда мы встретились впервые, ты не был слабым. Ты добрый. Ты добрый и у тебя есть воля. Воля и характер. Все остальное может быть каким угодно. Но если это есть –доброта и характер, то человек не может быть слабым. Кореец перевел взгляд в начало поезда, где судя по доносящимся звукам тепловоз готовился тронуться и продолжил:
-поэтому я просто немного помог. И даже без моей помощи однажды бы наступил день, когда ты бы справился сам. Этот день обязательно наступил бы.

Он неловко улыбнулся. Ему показалось, что они говорят ни о чем, о каких-то несущественных мелочах, и что он обязательно вспомнит то важное, что ему обязательно нужно было сказать.
Но умом он понимал, что все самое важное они уже сказали друг другу. И что ничего уже нельзя изменить. Что пройдет несколько минут и они расстанутся, и что тогда он обязательно пожалеет об этих минутах беседы «ни о чем», перемежаемой постоянными неловкими паузами.
Но уже ничего нельзя было изменить.
Проводники засуетились около вагонов, всем своим своим видом демонстрируя скорое отправление, машинист дал очередной гудок и вагоны немного покачнулись из стороны в сторону, как будто готовясь тронуться.
-мне пора, сказал Кореец. –Тетка там уже наверное, с ума сходит.
-я знаю, ответил он. - И все-таки мы встретимся. Обязательно.
Кореец улыбнулся и промолчал.
Вновь повисло молчание, ему показалось на мгновение, что все можно изменить и вернуть назад, нужно только удержать Корейца тут, на этой платформе, чтобы он остался. Остался на час, на день, на год.
Кореец внезапно заговорил:
-ну вот и все. Прощай, брат. Не знаю, как у тебя сложится все. Сложный ты все-таки в общении бываешь. Упрямый слишком- он невольно улыбнулся, услышав это определение в свой адрес. – а с другой стороны, математику ты подзабыл, наверное. Может быть, никто к тебе и не полезет больше. И еще, Кореец улыбнулся опять, как тогда, в первый день и протянул ему руку. По поводу того, что предотвращенный бой –выигранный бой. Это конечно так. Но не всегда выигранный бой это тот, который удалось предотвратить. Немного странно звучит, но помни об этом. Иногда ведь некуда деваться.
Он пожал ему руку и в очередной раз его удивило ощущение прикосновения шершавой ладошки Корейца. Это ощущение давно потеряло свою пронзительность и новизну, но ему как и обычно показалось, что через ладонь течет какая-то энергия, от которой ему стало на мгновение тепло и спокойно. Он сжал ладонь насколько хватило сил и опомнился только тогда, когда Кореец с улыбкой сказал:
–хватит уж, а то сломаешь.
Он улыбнулся.
Кореец озабоченно заозирался и в этот момент состав, плавно качнув вагонами, тронулся. – держись тут без меня. Не забывай, чему я тебя учил. И неуловимым движением подпрыгнув, Кореец вскочил на подножку вагона. Уже стоя рядом с проводницей, недовольно посмотревшей на него, Кореец сжал кулак и держа его перед собой, накрыл его ладонью другой руки и слегка наклонил голову.

Он повторил движение Корейца, стиснув кулак правой руки так сильно, что он побелел и накрыл его ладонью левой. Удержав руки в таком положении несколько секунд он вдруг разжал их и начал исступленно махать рукой, жалея, что у него нет платка, который был бы заметней Корейцу, которого уже не было видно, и вагон его слился с другими проползающими мимо вагонами состава, набирающего скорость и весело перестукивающего колесами на стыках рельсов.
Он добежал до края платформы и остановился, глядя вслед уходящему вдаль поезду, не замечая никого вокруг.
-вот и все, пришла в голову мысль и чувство утраты, пожалуй самой сильной в его жизни вдруг нахлынуло и поглотило его без остатка. И он заплакал. Он плакал, не стесняясь окружающих его людей, очевидно, провожающих, которые с удивлением смотрели на плачущего мальчика на самом краю платформы, всматривающегося в пыльный след уже переставшего быть видимым состава.

Advertisement