Below are the 20 most recent journal entries recorded in _no_remorse's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Thursday, December 27th, 2007
12:00 am	Часть 1. Начало (Глава 1) Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9 Глава 10 Глава 11 Глава 12 Глава 13 Глава 14 Глава 15 Глава 16 Глава 17 Главы 18-19 Глава 20 Глава 21 Глава 22 Глава 23 Глава 24 Глава 25 Глава 26 Глава 27 Глава 28 Глава 29 Глава 30 Глава 31 Глава 32 Глава 33. Конец Части 1 Часть 2. Пролог Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 (37 Comments |Comment on this)
Thursday, June 16th, 2005
2:51 am	Глава 33 В школе было пустынно. Захлопнув за собой дверь класса он постоял буквально секунду, прислушиваясь, но вокруг –и вокруг него, в рекреации и коридорах школы царила полная тишина. Тишина сгустилась вокруг него, но сейчас ему было легко и спокойно. Он не уловил момент, когда ощутил внутренний покой, да это было и неважно. Он смахнул слезу легким движением руки. Он сам не знал, откуда взялись эти совершенно ненужные слезинки, но не стыдился их. Улыбнувшись внутренним мыслям и размахивая портфелем как первоклассник, он стал быстро и стремительно спускаться вниз по лестнице. Что-то неприятное и тяжелое, что долгое время накапливалось внутри него растворилось, исчезло и больше не мучило его, не лежало на душе почти невыносимой тяжестью. Ему было легко. Артем стоял на первом этаже, около лестницы, почти забившись в темный угол рядом с высовывавшейся оттуда рукояткой швабры. Увидев его, Артем выскочил из своего укрытия и бросился к нему. Мальчик обхватил его и разревелся, плотно прижавшись и вцепившись в него руками, словно ища защиты и боясь отпустить, разжать руки. Плечи Артема вздрагивали и он самозабвенно ревел. -ну все, успокойся, - сказал он тихо и присел, их лица оказались друг напротив друга. –Что ты ревешь как маленький? Обидел кто-то опять? Ну пойдем посмотрим, кто там у нас обижает первоклассников. Он улыбнулся и сам удивился той нежности, которая всколыхнулась у него в душе при взгляде на плачущего мальчика, трогательно вздрагивающего плечами. Артем машинально улыбнулся и стал размазывать кулаками слезы по щекам, покачав отрицательно головой. –Никто меня не обижал, все хорошо. – Я тебя тут ждал. На каждой перемене подходил к твоему классу, а ты ни разу не вышел. Я слышал, что ты пришел в школу сегодня. Мальчик все еще всхлипывал, но слезы понемногу останавливались и сквозь влажную пелену на глазах Артем начал виновато улыбаться, будто стесняясь своих слов и своего внезапного порыва, когда он бросился из-под лестницы. - я тебя ждал, - сказал Артем, всхлипнув еще раз. - Вот видишь, дождался. Вот он я. Никуда не делся, живой и здоровый. Артем опять прижался к нему и тихо пробормотал – тебя слишком долго не было. -но теперь-то я есть, правда, - утвердительно ответил он, вставая. –Извини, я и правда не выходил сегодня из класса. Настроение совсем дурацкое было. Прости. И в голову не пришло, что кто-то может меня ждать. Хорошо, Артем? -хорошо, улыбнулся мальчик, продолжая тереть глаза кулаками. - Я тогда сестре ничего не рассказал, хотя она и требовала. Не захотел. А она все спрашивала и спрашивала и я тогда начинал реветь и только тогда она отставала, - начал торопливо говорить Артем, но он его остановил, положив руку на плечо. -Это неважно, Артем. Спасибо. Не нужно было ничего говорить. Да ведь ты и не видел, что потом случилось. В этот момент у него мелькнула мысль о том, что он и сам-то не знает, что тогда случилось, слишком скомканными и рваными были оставшиеся воспоминания. - Не видел, - кивнул головой Артем. Но мне Миша рассказал. Он вздрогнул и посмотрел на Артема. Мальчик, уловив немой вопрос в его взгляде кивнул головой и продолжил –а ему сестра рассказала. - и что рассказала? – он спросил осторожно, боясь спугнуть этот момент, когда казалось все может стать на свои места и разрозненные кусочки головоломки могут соединиться в единое целое и привести в порядок сумбур, царивший в его голове все эти дни. -Что рассказала? – он постарался, чтобы его голос звучал безразлично, как если бы он сам все отлично знал и помнил и просто интересовался правильностью пересказа отлично известных ему событий. - а то и рассказала, сказал Артем с вызовом, почему-то остановившись и отводя от него глаза, все еще наполненные слезами. Почему-то мимолетное и острое желание узнать, разобраться, осознать исчезло. -Так почему ты плакал, Темка? –он пожалуй впервые назвал его так, не специально, это уменьшительное имя вырвалось из него и протянуло между ними какую-то еще одну тонкую, но прочную ниточку. - Когда тебя нет так долго, мне плохо, пробормотал Артем, отводя глаза. Потому что ты мой друг. Вряд ли он мог бы описать, что почувствовал в тот момент. Теплая волна нахлынула откуда-то изнутри и он ощутил, как какой-то комок появился в горле. Он сделал паузу и кашлянул. -спасибо, Темк. -За что? – мальчик непонимающе поднял зареванные глаза вверх. -Да просто спасибо. Ни за что. Да, кстати, Артем, сменил он тему, -знаешь, есть одна корейская поговорка. -Какая, заинтересованно поднял голову Артем. -Звучит она примерно так – «если плачешь, три глаза локтями». Артем машинально дернул локтем и засмеялся. –но ведь, -начал он вопрос, но не закончил. -Вот именно, улыбнулся он. Не всегда получается, конечно, но иногда все же полезно вспомнить эту поговорку. -Да и вообще. Пусть враги наши плачут. А мы слезы побережем. Так ведь? Артем покивал головой. Они подошли к выходу из школы и остановились. Артем еще раз застенчиво ткнулся головой ему в грудь, всего на мгновение и сказал: – А мне еще на продленку. -Ну, продленка это конечно, важно, -улыбнулся он. Увидимся. Больше на переменах отсиживаться в классе не стану, обещаю. Он протянул мальчику ладонь и тот изо всех сил сжал ее. –ой, какая твердая, - сказал мальчик. А вроде рука ненамного больше моей, и взглянул вопросительно. - ну уж какая есть. А твердая… и у тебя будет твердая. Если захочешь и постараешься. У меня далеко не самая твердая, уж поверь, - ответил он и в памяти вспыло подзабытое ощущение твердой и шершавой как дерево ладони Корейца. Руки, -неожиданно для себя продолжил он, - не самое важное в перечне того, что нужно укреплять. И, не дав мальчику вставить ни слова, закончил – потом поговорим, беги уж на свою продленку. Там тебя наверное обыскались уже, или заждались. Он толкнул дверь и вышел. Казалось странным, что одноклассники не нагнали их с Артемом, не успели обогнать и выйти даже раньше него. Позади него школа казалась вымершей и затихший стук шагов Артема казался придуманным или показавшимся. Можно было бы предположить, что и на улице – перед школой будет пустынно и тихо. Он почему-то убедил себя в этом, но это было не так. Он сделал несколько шагов вперед и остановился. Он еще стоял под козырьком школы, чтобы спуститься на землю необходимо было пройти направо или налево и спуститься по ступенькам, или просто спрыгнуть вперед. Но он медлил. Неторопливо достав из портфеля очки, он медленно надел их и всмотрелся в открывшуюся ему картину еще раз. Рядом со скамейкой прямо перед школой, немножко ближе асфальтовой дорожки чуть впереди, за которой уже начинался школьный стадион, толпилась группа девушек. Скамейка была не настолько большой, усесться на нее могло одновременно человека три, иногда на ней сидели, отдыхая, после начала уроков бабушки, после того, как приводили в школу внуков, перед тем, как отправиться в обратный путь. Сейчас на скамейке никто не сидел. На ней горкой были сложены портфели и какие-то сумки, девушки стояли рядом и болтали, с их стороны периодически долетал веселый смех. Их было человек семь. Он не знал, все ли они из параллельного класса «Б», он мало обращал внимания на девочек. Две подружки, одну из которых он неловко задел утром, тоже были тут. Он и не пытался их сосчитать или узнать. В центре внимания была Олеся и она немедленно приковала к себе его взгляд. Он даже сделал шаг назад, чтобы его сложней было заметить. Он продолжал стоять под козырьком школы, отбрасывавшем на него тень и был практически невидим. Олеся показалась ему еще красивей, чем тогда, в тот день, когда она зачем-то провожала его домой. Поверх школьного платья на ней было наброшено красивое и наверное, очень модное пальто, но он не обратил на это никакого внимания. Он смотрел на ее лицо, на четкий правильный профиль, немного вздернутый вверх нос и губы, которые в этот момент произнесли очевидно какую-то шутку, потому что со стороны скамейки опять донесся взрыв смеха. Легкий ветерок спутал ее волосы, но ему показалось, что от этой неразберихи в волосах она выглядит еще лучше, если конечно, это было вообще возможно. Он шумно вдохнул воздух и понял, что все это время не дышал. Отвернув голову в сторону и стараясь не смотреть на щебечущих девчонок, он вспомнил, что вот-вот из школы могут показаться и его одноклассники. Видеть их он не имел не малейшего желания мрачно вздохнул. Значительно ближе к нему и непосредственно на его пути стояла вторая группа. Ничего удивительно не было в том, что группа старшеклассников не торопится по домам. Он никого из них не знал по именам, но не узнать в них десятиклассников он не мог. Они старались выглядеть солидно, не скрываясь курили одну на троих сигарету, пуская ее по кругу и нет, нет, да посматривали в сторону скамейки. Наверняка они ждали, когда девушки закончат свою беседу и либо проводить кого-то из них домой, или просто им было приятно стоять и смотреть на самых красивых девушек из девятого «Б». И на нее, на Олесю. Эта мысль почему-то покоробила его и он машинально потер внезапно занывшую бровь тыльной стороной ладони, чуть не сбив с носа очки, о которых он совершенно забыл. -еще и очки эти дурацкие, пробормотал он почти про себя. Покосившись на дверь за спиной, из которой вот-вот могли показаться одноклассники и решительно вдохнул и сбежал вниз по лестнице. Да, он выглядел нелепо в этих очках, по крайней мере ему так всегда казалось. Но все в ним было таким же, и школьный пиджак, из которого он опять вырос, и потертый видавший виды портфель с треснувшей ручкой, царапающей ему ладонь. Очки снимать не хотелось. Проскочив по возможности незаметно мимо, не обратив на себя внимания, он хотел хоть еще разок посмотреть на нее, хоть мельком. Еще раз на мгновение увидеть ее улыбку и запрокинутую назад голову, открывающую такую беззащитную шею и вспомнить их долгий, долгий разговор тогда, в школьном дворе. Когда рядом не было почему-то никого. Ни этих долговязых десятиклассников, стоящих у него на пути, ни девчонок, окруживших ее плотным кольцом. Никого. Никого кроме них. Площадка перед школой была залита асфальтом, но тем не менее тут и там стояли лужи. Десятиклассники стояли на сухом пятачке и продолжали докуривать свою единственную сигарету. Он помедлил на мгновение, прикидывая каким бы образом ему ловчей и удобней было бы проскочить мимо, не привлекая внимания девчонок на скамейке. Он взглянул на скамейку краем глаза, увидел, что Олеся полностью заслонена от него подругами и вздохнул. Почему-то оклик не удивил его, хотя как и всегда он совершенно не был к нему готов. - эй, ты чего тут торчишь и пялишься? Ничего удивительного в этом оклике не было. Он мог бы предположить, что десятиклассники не упустят момента задеть первого попавшегося им на глаза. Упустить такой шанс привлечь внимание девочек они конечно, не могли. Первая фраза прозвучала не очень громко и совпала с особо шумным всплеском смеха, донесшимся со стороны девушек. Вторая прозвучала громче. - я не понял, я к кому обращаюсь? –на него уставился самый долговязый десятиклассник. Недокуренный бычок казалось прилип к его нижней губе и почему-то не падал вопреки всем физическим законам. Он сделал резкий шаг в сторону. Даже если кто-то на скамейке и обратил бы на них внимание, его не было бы видно, его полностью заслоняла эта троица. -очкарик, ты оглох? Не люблю, когда себя ведут так невежливо, - долговязый говорил все громче и громче, рисуясь перед дружками и возможно перед девочками, оказавшимися теперь за его спиной. - Не торчу и не пялюсь. Смотрел, как бы мне грязь обойти, ответил он тихо. Тебя вообще забыл спросить, где мне стоять. Внутри что-то забурлило и закипело веселыми пузырьками и собственные слова показались незнакомыми, произнесенными кем-то другим, как уже бывало до этого. Ладонь кольнуло надорванным куском кожи на ручке и он с сжал ее покрепче. Портфель в руке казался лишним. -И тоже кое- что не люблю. -И че не любишь –то? –загоготал дылда. Ему было весело. Рядом были его дружки, поблизости были красивые девочки, которые конечно должны были заметить его и благосклонно позволить себя проводить. Все-таки десятый, выпускной класс. Размякший фильтр полностью докуренной сигареты повторял движения его нижней губы, по прежнему чудом не падая на землю. Ему стало неважным, что его могут увидеть. Такого, в нелепых смешных очках, с короткими рукавами пиджака. Он сделал шаг вперед, прямо в лужу, почувствовав, как в одном из ботинков моментально хлюпнуло. - Я не люблю себя, когда я трушу. И не люблю, когда невинных бьют. –знаешь такую песню? Все, что там перечислено, я не люблю. И таких как ты не люблю, добавил он мрачно. Куда подевались времена, такие недавние времена, когда он выдавливал из себя слова, и кровь стучала у него в висках. Долговязый удивленно открыл рот и изумленно, не поверив своим ушам, протяжно выдохнул: -Чёёёё? В этот момент сигаретный фильтр наконец-то оторвался от губы и стал медленно падать на землю. - А у тебя проблемы со слухом? Из интерната что ли? – усмехнулся он. Тоже слабослышащий? Или просто дефективный? –вспомнилось ему слово из прочитанной в прошлом году «Педагогической поэмы» Макаренко. - Да я тебя, - выдохнул еще раз десятиклассник, в замешательстве закрутив головой по сторонам, явно не готовый к подобному развитию событий. Он спокойно стоял в центре лужи, чувствуя, как вода стала натекать и во второй ботинок, и не двигался. Он не смотрел на стоящих перед ним десятиклассников и следил за тем, как медленно летит к земле окурок, удивляясь про себя столь высокому росту долговязого. В тот самый момент как окурок беззвучно коснулся асфальта, он отбросил портфель в сторону и сжал правую руку в кулак. Он сделал это с каким-то облечением, ручка портфеля мешала ему. Он стиснул руку так сильно, что увидел, скосив немного глаза в сторону, как побелели костяшки и поднял голову. - Теперь я не слышу ответа. А я точно не дефективный, уверяю. Это слово почему-то понравилось ему и он повторил его, ощущая как оно перекатывается на языке и не портясь даже от добавления этого ненужного и книжного «уверяю», зачем-то выскочившего и сделавшего всю фразу нелепой. Десятиклассники в замешательстве переглянулись, долговязый так и не мог закрыть рот и все его лицо выражало какой-то мыслительный процесс, ставший болезненно-мучительным в тот момент, когда они все вдруг внезапно поняли, что никакого смеха не доносится больше со стороны девочек, что они замолчали. Наконец-то их внимание, которого так долго добивались старшеклассники, оказалось обращено на происходящее рядом с ними. В этот момент он перевел взгляд и собрав в себе все силы, посмотрел в сторону девочек. Девушки молчали. Они замолчали внезапно, оборвав беседу, о чем красноречиво свидетельствовали полуоткрытые рты и неловко повернутые в их сторону головы. Он смотрел в глаза Олеси и молчал. Она тоже молчала и смотрела на него, будто не узнавая. Странное чувство наполнило его. Не было рядом ни ее подруг, ни десятиклассников, не было никого. Он не видел никого кроме нее. Он вглядывался в ее глаза и пытался понять, что в них написано. Он не узнавал этого выражения, оно было ему незнакомо и непонятно, оно пугало его. В ее глазах плавал огонь, что-то мерцало и переливалось в глубине и посверкивало зелеными всполохами. Он никогда не видел ничего подобного и мысль о том, что все дело в том, что он в этих глупых очках, благодаря которым он так хорошо видит, заставила его вдруг закусить губу. Он не шевелился и всматривался и всматривался в нее, открывая все новые и новые упущенные им ранее черточки, продолжая удивляться и недоумевать этому молчанию и странно застывшему выражению на ее лице. Ему казалось, что стоит ему шевельнуться и это волшебное наваждение закончится, что-то сломается в застывшем вокруг мире и она, презрительно улыбнувшись, снисходительно отведет глаза в сторону и продолжит весело смеяться словам подруг, запрокидывая голову. От этой мысли он вздрогнул и опять понял, что затаил дыхание, что он не дышит и готов не дышать еще долго-долго, лишь бы это продолжалось, лишь бы не увидеть скуки на ее лице, пренебрежительной усмешки, когда, взмахнув непослушно растрепавшимися прядями волос, она отвернется, забыв навсегда о его существовании. И мир раскололся вокруг него. Олеся еле слышно охнула, прижав руку к губам. Не замечая никого вокруг себя, неловко толкнув стоящую рядом одноклассницу, не обращая внимания на лужи и то, что ее туфли заливает водой она бросилась к нему. Она не смотрела под ноги, будто боясь потерять его взгляд и бежала вся в брызгах разлетающихся от ее ног. И бросилась ему на шею, зарывшись своими пушистыми волосами у него на груди. Она обхватила его всего, и руками и ногами, и повисла на нем всей своей тяжестью. Это было настолько неожиданно, что он, в нерешительности поймав ее и обняв руками, чуть не упал и не выпустил ее, но сохранил равновесие и сам, не соображая что он делает, плотно прижал ее к себе. Она ревела и что –то невнятно бормотала неслышно для него, прижимаясь к нему все сильней и сильней. Полностью дезориентированный, ожидавший чего угодно, только не этого, он увидел, как не менее ошарашенные зрители смотрят на них выпучив глаза. Он увидел, как в их глазах мелькаю какие-то искры понимания чего-то, непонятного и недоступного ему. Подруги, которых он задел утром, стали вновь перешептываться, не отрывая взглядов от него, долговязый неловко шагнув назад хлюпнул в луже и выругавшись вдруг плотно закрыл рот, будто испугавшись чего-то. Олеся всхлипывала у него на груди и все глубже и глубже зарывалась волосам в его грудь, он не видел ее лица и только ощущал ее движения. Она стискивала его, будто боясь чего-то, но потом чуть-чуть ослабила свои руки и подняла голову. -где же ты был так долго, - прошептала она еле слышно и вдруг к его замешательству поцеловала его в щеку и он ощутил ее влажную щеку на своей. Он попытался освободиться. -Олеся…- тон сделал паузу. – Я тут не закончил с ребятами…и осекся. Он опять взглянул на застывшую в нерешительности троицу и сказал-мне нужно восемь секунд. Окинув их взглядом еще раз, он поправился-да даже шесть. Он не узнавал своего голоса и не соображал, что он говорит. Они оба дрожали. - не отпущу, - сказала Олеся решительно. Не отпущу и все и вдруг горячо зашептала прямо ему в ухо: -Хватит. Хватит что-то доказывать. Ты уже все всем доказал. Мне доказал. Не нужно. И повернувшись к ошалелым десятиклассникам сказала столь знакомым ему спокойным и выразительным голосом с нотками пренебрежения: - Я бы на вашем месте мальчики свалила бы отсюда. И побыстрей. Это он Ахмета одним ударом уделал и долго я его точно не удержу. И опять повернувшись к нему она смело и решительно поцеловала его прямо в губы. Он ощутил солоноватый вкус ее слез на губах и все поплыло вокруг. Он видел, как искра понимания в глазах долговязого и его дружков сменилась уверенностью, как они, не обращая внимания на лужи, стали неловко отступать назад, стараясь не поворачиваться к нему спиной, но не осознавал этого. Мир опять склеился вокруг него, но это был какой-то другой, неизвестный и неведомый ему мир, в котором ему только предстояло научиться жить. -а…а что потом было? Ну, когда Ахмет..-Он не знал, как сформулировать вопрос и смутился. Она наконец-то поставила ноги прямо в лужу, продолжая прижиматься к нему. -а ничего не было. Сначала хотели смыться, двое так и сделали, только хруст прошел по кустам, она пренебрежительно хмыкнула, вспоминая. Остальные нашли силы вернуться за вожаком. Она произнесла это слово –«вожак» с пренебрежительной издевкой. Поволокли его, идти-то он сразу и не мог. Тебя обошли по большому кругу, больше их и не видела. Она опять подняла голову и глядя ему в глаза, уткнулась подбородком ему в грудь. Она была так близко, что он ощутил, что очки мешают ему и снял их. Ее лицо оказалось ее ближе, то ли очки перестали искажать окружающее, то ли она опять приблизилась к нему. -а почему ты мне сразу ничего не рассказала? –спросил он удивленно. -да потому что ты дурак! – почти выкрикнула она и опять и опять поцеловала его, от чего у него опять закружилось в голове. Когда она отпустила его, он сам чуть не упал, но она вновь была рядом, гордо размахивая его грязным выуженным из лужи портфелем. -а можно я опять его понесу? – спросила она с вызовом и, не дожидаясь ответа тихо и с надеждой добавила –а ты можешь мой взять. Ладно? Он улыбнулся и обнял ее, бережно и осторожно, обнял девушку впервые в жизни. -Конечно. Хоть два портфеля. Хоть тебя с двумя портфелями, как захочешь. Она счастливо улыбнулась и ярко зеленые искорки блеснули в ее глазах. –а тебе понравилась моя картинка? Ты ее нашел? Он молча кивнул. И подумал, что слезы не всегда бывают от боли и отчаяния. -Слушай,- она резко повернулась к нему и требовательно спросила, -а правду про тебя говорят, что ты пятьдесят раз умеешь подтягиваться? - нет, конечно, улыбнулся он. Какие там пятьдесят, ты что. Придумывают какие-то глупости, а ты веришь. Это вообще невозможно, я думаю. Она посмотрела на него еще более внимательно и в сомнении покачала головой. –А ведь ты еще и врун. Невозможно ему. Так я тебе и поверила, - и, дразнясь, высунула язык. _____________________________________________________________ Нет, не так. Совсем не так, Артем. Он поморщился и показал еще раз. Запомни, воздуха в кулаке быть не должно. Ты же руку так сломаешь. Да, так правильно, молодец. Запомни это положение. Это не так сложно, как тебе кажется. Да точно, запомнишь, само собой будет получаться, уверяю тебя. Артем закусив от волнения губу, старался правильно сложить кулак, а он сидел рядом на скамейке и задумчиво грыз сухую соломинку. И жаркое прошлогоднее лето обнимало его. Конец 1 части.
Wednesday, June 8th, 2005
1:49 am	Глава 32 (не редактированная) Молчание было недолгим. Таня не смотрела на него, ее взгляд был обращен куда-то за его спину, подбородок был гордо задран вверх и весь облик выражал решительность, целеустремленность и непреклонность. Эти же эмоции выражал и ее голос, когда она заговорила. В этот момент он уже отчетливо понимал, что речь сейчас пойдет о нем, что сейчас он вновь вернется в школьный двор и перед глазами встанет плачущий Артем, которого она решительным рывком поведет за собой. -Все вы уже знаете, что я хочу обсудить, - звонко начала она. – Я не хотела обсуждать это в отсутствие нашего так сказать товарища, нашего одноклассника, - и в этот момент скользнула по нему взглядом, и продолжила. - Нет ничего более отвратительного и позорного, чем издевательства над теми, кто слабее тебя. Придя в эту школу 1-го сентября я не думала, что мне придется столкнуться с проявлениями этих недостойных явлений, и уж абсолютно точно не ожидала, что с ними столкнется мой маленький брат, который пошел в этой школе в первый класс. Ее голос звенел от негодования, когда она продолжала и продолжала говорить о том, что сильные самоутверждаются за счет тех, кто младше и слабее, чем они, что в людях находятся самые низкие и отвратительные черты, когда люди не могут отвечать за свои поступки и что она намерена положить этому конец. Из ее слов он догадался, что Артем, как он и постарался до него донести, ничего ей не рассказал и почему-то испытал чувство облегчения. Ему не хотелось, чтобы кто-то оправдывал его и вступался за него, объяснял бы, что все порой бывает не так, как выглядит. - И поэтому, снова вплыл в его сознание ее голос, - я, как член комсомольской организации школы и секретарь комсомольской организации нашего класса, считаю необходимым поставить вопрос о том, чтобы рассмотреть поведение нашего одноклассника на комсомольском собрании класса и в последствии школы, и решительно рассмотреть самые суровые меры его наказания, вплоть до исключения из комсомола. Он поднял глаза и посмотрел на нее. Она раскраснелась и учащенно дышала, весь ее облик дышал в этот момент праведным негодованием, совсем как тогда, когда она его ударила. Он встал. Он встал мягко и неслышно, стул под ним не шелохнулся и не издал самого малейшего движения, когда он вышел из-за парты и вышел к доске. Он повернулся к Тане лицом, несмотря на то, что он стоял вполоборота к классу, он до мельчайших подробностей видел лица одноклассников. На его носу были его смешные очки в роговой оправе, которые он обычно снимал выходя к доске, стараясь использовать их только тогда, когда это было необходимо для того, чтобы увидеть написанное учителем, но сейчас очки оставались на нем. Сидевшая в среднем ряду парочка его давних мучителей Олега и Игоря не вызвала в нем никаких эмоций. Они оба скалились, злорадно глядя на него. Он усмехнулся. Подавив желание прокашляться, он заговорил. Он молчал целый день, за весь день он произнес одно единственное слово «извините», произнесенное так тихо и несмело, что его можно было не считать. Он не волновался. С первыми словами куда-то ушло сковывавшее его целый день напряжение, куда-то делось волнение и реальная или придуманная им самим дрожь в руках. Горечь, которая была внутри него, никуда не делась, но почему-то и это не волновало его. Ни гнева, ни злости почему-то не было в нем, когда он заговорил, глядя прямо ей в глаза. - Меня собрались исключать из комсомола или еще как-то наказывать. Отлично. Если кто-то думает, что я буду умолять или извиняться за непонятно какие провинности, он ошибается. Да, я комсомолец. Когда я вступал в комсомол, я внимательно прочитал и Устав ВЛКСМ, и много чего еще. И моральный кодекс я тоже прочитал. Много там написано правильного и интересного. Только мне кажется, что те, кто писал все это, не знали, что в комсомол будут вступать потому, что тех, кто еще носит пионерский галстук, а не комсомольский значок будут дразнить и поднимать на смех, что их будут душить этими галстуками на переменах и рисовать на них из-за спины всякие картинки. Когда я вступал в комсомол и радовался своему первому комсомольскому значку, тут он перевел дыхание, я не знал, что этот красивый значок у меня отнимут через неделю, потому что он не на булавке, а на винте. Просто подойдут и отвинтят. Я не знал, что я буду стоять и молча смотреть на это, не зная, как мне поступить. Такие же «сильные», про которых тут недавно шла речь. Не сильные. А сволочи и подонки, которых хватает и в нашем классе. Его губы скривились в усмешке. Не слышал я и того, что их будут исключать из комсомола. Он посмотрел Тане в глазе. В классе раздавались шепотки и тихие разговоры, но он не обращал на них внимания. -ты, Татьяна, - он впервые произнес вслух ее имя, - недавно назвала меня примерно такими словами. И даже помнится показала, что с такими нужно делать. Я ничего не путаю? Презрительная усмешка казалось, приклеилась к его губам, на самом деле он незаметно кусал зубами нижнюю губу, и ему не было больно. Эти ощущения позволяли ему оставаться внешне спокойным или ему казалось, что он выглядит так. Ему хотелось сохранить спокойствие и самообладание, но с каждой секундой он осознавал, что у него не получится, как бы он не пытался. Так вот, мне больше нечего сказать. Я мог бы говорить долго, но я не стану. Ни оправдываться, ни рассказывать то, что надо было бы рассказать. К сожалению, - он обвел глазами класс, - тут просто некому рассказывать. Заниматься бессмысленными вещами я не намерен. Скажу только, что порой не мешает разуть глаза и научиться смотреть чуть дальше своего собственного носа. -да, я чуть не забыл. Твоего, Танечка, брата, он постарался произнести ее имя настолько саркастично насколько смог, - никто не тронул. И впредь не тронет. И именно я об этом позабочусь. Будучи комсомольцем, пионером или октябренком. Так тоже значок классный, его у меня вряд ли открутят. Он скользнул по ней взглядом и подошел к парте. Он уже взялся рукой за ручку портфеля и ощутил как много раз до этого треснувшую поверхность ручки и внезапно отпустив ее, провел пальцем по шву. Кожа в этом месте разошлась, из прорехи торчали небольшие ворсинки, щекотавшие руку. Он заметил на парте забытый им чехол от очков и взял его в руку, чтобы засунуть в него очки и убрать вслед за учебниками в портфель. Поднятая рука, скользнувшая по дужке его смешных очков в роговой оправе, которых он так стеснялся, вдруг коснулась полоски пластыря на брови и он убрал руку. - Впрочем, я не закончил, - сказал он и вернулся к доске, так и не сняв очки. Он смотрел на одноклассников, на то, как они занимались своими делами, беседовали и улыбались, никто по-видимому и не вслушивался в его слова и не обращал на него особого внимания. Таня стояла рядом, напряженная как струна, но не произносила ни слова, ее совсем недавно раскрасневшиеся щеки побледнели. -Так вот, - сказал он и посмотрел прямо в глаза Игорьку, с лица которого ни на секунду не пропадало выражение злорадства. Сколько же раз он видел на лице Игорька это выражение злобы и превосходства? Он не считал, но успел изучить его лицо в мельчайших подробностях, столь ненавистное ему плоское лицо с близко посаженными глазками, ненавидяще смотрящими на него, заставляющими торопливо написать решение задач и воровато оглядываясь незаметно передать назад по рядам, лицо, на которое в такие моменты натекало выражение самодовольства и удовлетворения, сытого и так ненавистного ему превосходства. Как же он ненавидел его раньше. Но не сейчас. -Игорек, я вот у тебя хотел узнать. Ты родился такой самодовольной гнидой или тебя воспитали таким? От удивления у ошарашенного Игоря отвалилась челюсть. Секунду или две Игорь просидел за партой и потом неконтролируемо и неудержимо метнулся вперед, к нему. Такого, очевидно, не ожидал никто. Он не знал, замерли ли все от удивления или время привычно приостановило свой ход. Он ждал холодного сиреневого света и даже внутренне удивился тому, что его не было. Но это не имело никакого значения. Игорь приближался, его глаза побелели от бешенства, руки, сжатые в кулаки были занесены для удара. В это мгновение он вспомнил, как год или два назад он нашел в себе силы впервые ответить ударом на удар и как он мечтал тогда стереть с лица Игорька самодовольное выражение. Как он ударил тогда, слабо и неумело, как шел потом домой, утирая бессильные слезы. Как отвечал с того раза на удары, как выслушивал раз от раза шипящие угрозы, как забывшись иногда садился на подложенные на его стул кнопки. Все эти воспоминания вихрем пронеслись в его мозгу и он усмехнулся. Игорь ударил, метя как обычно в лицо, стараясь поставить очередной синяк, в очередной раз разбить губу, как десятки раз до этого, не получая отпора. Вспышка холодного сиреневого была кратковременной и резкой. Он ударил уже после того, как кулак Игоря метнулся к его лицу, казалось неудержимо, пучком спрессованной злости, которую невозможно было остановить. Его удар достиг цели раньше. Серия ударов слилась в один. Вдох, выдох, это уже было неважно. Он не следил за своим дыханием, это было не нужно, он дышал правильно и ровно, не фиксируясь и не думая об этом. Руки били в одну точку и он не следил за их движениями так же, как давно перестал вести счет своим ударам по стене. Серия началась одновременно с его выдохом, вобрав в себя всю силу легких и корпуса, доворот бедер помог вложить в удары всю силу ног и всего тела. Вдох-выдох. Полторы или две секунды. И сразу ватные пробки, которые от скачка адреналина лишили его на мгновения слуха, исчезли. Он сделал шаг в сторону. Удары не отбросили Игоря назад, они казалось растворились внутри и Игорь с грохотом упал вперед, неловко подвернув под себя руки, которые так и не успели ударить. Одна рука по прежнему была сжата в кулак. - Ну уж больше меня не привалит так неудачно, подумал он, не глядя на Игоря. Он смотрел на Олега. Тот сидел за партой как-то неловко съежившись под его взглядом и быстро отвел глаза в сторону. В этот момент он с отчетливостью понял, что Олежек успел очухаться тогда, в раздевалке спортзала, пока весь класс весело смеялся над ним, вышедшим за дверь и утирающим кровь с лица. Что никому не рассказал о том, что произошло. Что решил, что все происшедшее было случайностью и успел убедить в этом самого себя. Он подошел к Олегу и сказал: - еще раз на моем стуле окажется кнопка и ты ответишь за это лично. Ему казалось, что он произнес это тихо, но собственные слова показались ему оглушительными. В классе стояла полнейшая тишина. Не дожидаясь ответа он повернулся и подошел к своей парте. Медленно сняв очки, он положил их в очешник и спрятал его в свой потрепанный портфель. Выйдя вновь к доске, он аккуратно перешагнул через Игоря, который так и лежал на прежнем месте, не издавая ни звука и повернулся лицом в Тане. - Вот примерно так, -сказал он тихо. Он сказал это настолько тихо, насколько смог и вытер предательскую слезу, которая покатилась по по его левой щеке. Картинка перед глазами помутнела и расплылась, за первой слезой скатилась вторая, конечно, видимая всем в классе. Никто не издал ни звука. Он резко повернулся и вышел из класса. В пронзительной тишине было слышно лишь как в дальнем углу жужжит последняя осенняя муха, бьющаяся еле слышно из последних сил в стекло.
1:46 am	Глава 31 До начала уроков оставалось совсем чуть-чуть и он заторопился. Аккуратно переступая подмерзшие, но уже начавшие плавиться под лучами неуверенного осеннего солнца лужицы и стараясь не испачкаться он подошел ко входу школы. Все-таки особой грязи не было, и обязательного требования переобуваться в сменную обувь очевидно не было и он, на всякий случай запасшийся пакетом со «сменкой», облегченно вздохнул. Вспоминать о том, как год назад примерно в это же время его просто не пропустили в школу из-за отсутствия сменной обуви было неприятно. Он отчетливо помнил, как в замешательстве он потерянно стоял перед дверями, четко осознавая, что внутрь его не пустят. Тащиться домой за зимними ботинками было глупо, было еще не холодно, а кроме этого у него тогда ничего не было. Кеды, которые могли в принципе сойти за сменку, были забыты накануне в спортзале и единственный шанс пройти в них в школу и воровато оглядываясь переобуться в туалете обратно реализовать было невозможно. Тогда он слонялся целый день по улицам, не зная куда пойти и чем заняться, испытывая унизительные чувства, которым не мог найти точных определений. Обидным было даже не то, что его не пустили внутрь, вся ситуация в целом больно ударила по его самолюбию. Презрительные взгляды проходивших тогда мимо него ранили его в самое сердце и как ни старался он держать спину ровно, когда поняв бесплодность ожидания пошел восвояси, он неизбежно сутулился, ощущение подавленности и неспособности даже в такой глупой ситуации просто улыбнуться и развернувшись весело уйти давило на него и откладывалось где-то, копилось и перегорало внутри без способности выйти наружу. Сейчас это воспоминание вызвало в его памяти только улыбку. Когда он подхватил перед выходом из дома надорванный полиэтиленовый пакет со сменной обувью он и не вспомнил об этой ситуации и сейчас это воспоминание позабавило его. Хотя сменная обувь и не требовалась, перед единственной открытой створкой двери царила неизбежная толчея, в которую он и ввинтился. Опаздывать, тем более после такого перерыва ему совсем не хотелось. Одноклассников в этой толчее он не заметил, да и не стремился особо увидеть кого-то из них. «Проскочить незамеченным», чтобы увернуться от толчка или для того, чтобы не услышать обидную фразу в своей адрес –это казалось ему сейчас таким мелким и смешным. Ему было удивительно, что совсем недавно это мучило его и отравляло жизнь. Он невольно задумался над этим и довольно сильно задел плечом идущую впереди девушку, стараясь проскочить в приоткрывшуюся щель. Движение было неловким, несмотря на то, что толчок прошел по касательной, девушку довольно сильно развернуло и пошатнувшись, она ударилась грудью об идущую рядом подругу. Он запнулся и машинально остановился. Он уже вошел в школу, поток заходивших после него свободно обтекал его и двух также остановившихся девушек. Девушка, которую он так неудачно задел, резко повернулась к нему, открывая рот. Ее подруга уже стояла к нему лицом и насмешливо улыбалась, ее рот скривился в пренебрежительной усмешке, когда она окинула его взглядом. Он открыл рот, чтобы извиниться, но не успел. Девушка, не успевшая ее толком повернуться к нему лицом уже была вне себя от негодования, это чувствовалось по тому, как напряглась ее спина, все стремиттельное движение ее фигуры говорило о том, что его тихое «извините» навряд ли сгладит ситуацию и он неизбежно услышит гневную тираду в свой адрес. Подруги были из параллельного класса. Он иногда видел их на переменах в обществе старшеклассников, улыбающихся и весело щебечущих около широких подоконников рекреации, явно наслаждающихся оказываемым им вниманием мальчиков. Считалось, и этот факт почему-то никогда не оспаривался в беседах, по крайней мере среди мальчиков, что в классе «Б» девочки были намного красивей, чем в классе «А». Трудно сказать, откуда взялось это предположение, возможно, в классе «Б» среди мужской его части бытовали противоположные мнения, но он сам никогда в этом не сомневался. Его извинения были конечно никому не нужны и только подлили бы масла в огонь, но просто развернуться и уйти ему не приходило в голову. Он ощущал себя виноватым и был готов выслушать все, что готовилось высказаться в его адрес. Девушка развернулась и открыла рот. Ее симпатичное лицо в этот момент несло на себе практически ту же эмоцию. Уверенная в своей неотразимости восьмиклассница, избалованная вниманием к себе, заранее изобразила на лице скучающее и высокомерное выражение и уже приоткрыла рот, чтобы процедить сквозь сжатые зубы все то, что она думает о тех, кто толкает ее в спину. Почему-то этого не произошло. Выражение на ее лице неуловимо изменилось и щеки ее слегка покраснели, если ему конечно не показалось. Она пристально посмотрела на него, ее вгляд был нацелен только на лицо, она не стала смотреть на его потертый видавший виды портфель с надтреснутой ручкой, на потертый пиджачок. Она смотрела ему в глаза и спустя мгновение, когда он еще не успел ничего сообразить, сама отвела взгляд, переведя его на криво приклеенную полоску пластыря. Это ввергло его в замешательство. Он был уверен, что они не знакомы, никто и никогда из женской половины параллельного класса «Б» не обращал на него ни малейшего внимания. Он смутился, не вполне понимая, как ему поступить. Он опять приоткрыл рот, чтобы наконец-то вымучить свое безадресное и абстрактное «извините», но очевидно, его извинение уже не было нужно. Подруга так некстати задетой им девушки, с лица которой не сошла еще пренебрежительная полуулыбка, открыла рот, чтобы что-то произнести, но все еще пристально смотрящая на него девушка вдруг нетерпеливо и резко дернула подругу за рукав и сделала шаг назад. Так же не отводя глаз от криво наклеенной полоски пластыря у него на брови она, не глядя на подругу, наклонилась к ней и что-то прошептала, прошептала очень тихо, даже в полной тишине наверное он не услышал бы, что именно было произнесено. Подруга с недоверчивым выражением на лице повернулась с выражением немого вопроса на лице, улыбка снисходительного пренебрежения угасла на ее лице. Она не получила ответа на свой немой вопрос, только подруга вновь нетерпеливо и резко подергала ее за рукав. Они обе теперь смотрели на него и он не мог прочесть смысл столь похожих выражений у них на лицах. Поток торопящихся на уроки превратился в быстро мелеющие ручейки, теперь только отдельные торопящиеся на уроки школьники проскакивали стремительно мимо них. Одна из подруг открыла рот и спустя мгновение закрыла его, беспомощно переведя глаза на подругу и в замешательстве улыбнулась, очевидно не зная, что сказать. Вторая смотрела на него во все глаза, но и следа пренебрежения не оставалось на ее лице. Пауза затянулась. Он кашлянул и все-таки выдавил из себя, смущенно попытавшись изобразить на лице улыбку: - «Извините», и, резко повернувшись, направился в сторону лестницы на свой третий этаж, с трудом удерживаясь от искушения обернуться, пребывая в полном замешательстве. Он стремительно вошел в класс за секунду до звонка на урок. Его более чем недельное отсутствие, казалось, никто не заметил. Он прошел к своему месту у окна, к своей парте в первом ряду с одиноким стулом. Учительницы еще не было, пока он шел к своему месту все продолжали заниматься своими делами, разговаривали, шумно доставали из портфелей учебники и тетради, роняли на пол ручки. Ни один разговор не прервался, никто не обратил на него ровным счетом никакого внимания. Усмехнувшись про себя, он подошел к стулу и привычно наклонил его на бок. Лежавшие на сиденье кнопки скатились на пол и звонко застучали по полу и он невольно задумался о том, лежат ли они тут с того самого дня, когда он попросился выйти из класса, увидев Артема, приоткрывшего нерешительно дверь, и так и не вернулся обратно в класс, или их подкладывали ему на стул каждый день его отсутствия. Разницы не было никакой. Перед тем, как сесть на место и достать учебник с тетрадью из портфеля, он невольно обернулся и посмотрел назад, на Таню. Она что-то тихо говорила соседу по парте, но будто почувствовав его взгляд, замолчала и посмотрела не него. Ее лицо вспыхнуло и на ее лице он увидел то самое выражение, которые так запомнилось ему, то самое выражение, которое было написано у нее на лице после того, как она размахнувшись, звонко ударила его по лицу. Он отвернулся и сел, вытаскивая медленно-медленно из портфеля все необходимое для урока, скрывая от самого себя дрожь в руках. Уроки, менявшиеся один за другим, были для него пыткой. Он не мог найти в себе сил обернуться и посмотреть назад. Он понимал, что не заслужил этого, и горькое чувство незаслуженной и неоправданной обиды плескалось в нем, заставляя его стискивать зубы. Почему-то его не спрашивали и не вызывали к доске, хотя он и ответил бы с радостью на любой вопрос учителей. Абсолютно не напрягаясь он успел дома пройти намного больше, чем проходил сейчас весь класс, впервые ни разу не поинтересовавшись тем, что задано. Он ни разу не поднял руку. Почему-то ему казалось, что предательскую дрожь в руке ему не удастся скрыть и класс взорвется от смеха. Он пристально смотрел на руку и пытался уловить в ней неподконтрольную дрожь, но не мог. Может быть она показалась ему? Он не знал. Он сидел, слушал, смотрел на отвечающих одноклассников и молчал. Самыми сильными желаниями, наполнявшим его сейчас, были горечь, обида и желание, чтобы уроки побыстрей закончились, прекратив эту тягучую пытку и ожидание. На переменах он не вставал и не выходил из класса и почему-то никто не подходил к нему, никто, даже Славик, не обратился к нему с самым простым и ничего не значащим вопросом. Его как будто не было тут, он не существовал и это ощущение было мучительным. Звонок в конце последнего урока показался ему чудом и он сам удивился тому чувству облегчения и радости, которое ощутил при его звуке. Казалось еще чуть - чуть и этот день закончится и он вырвется на свободу из этих душных стен, заключавших в себе невидимое, но столь сильное напряжение, которое он ощущал каждой клеточкой своего тела. Его спину сверлили как ему казалось сотни и тысячи глаз и каждый взгляд нес в себе презрение и пренебрежение. Он был никто для них, его присутствие тут было досадной ошибкой и несуразицей. При первой трели звонка напряжение немного ослабло и он подумал о том, что пожалуй раньше, пребывая в томительном ожидании конца уроков перед неприятным походом в школьный двор для выяснения отношений и причин, по которым он предпочел не дать списать в очередной раз, он не испытывал такого давления. Почему-то эта мысль приободрила его. Проводив взглядом вышедшую из класса учительницу, он стал решительно засовывать в портфель ручку, тетрадки и дневник, не обращая особого внимания на то, чтобы не помять их. Он ничего не успел сообразить, и его рука все еще автоматически тянулась к защелке все еще открытого портфеля, когда мимо решительно и звонко процокали каблучки. Это была Таня. Она подошла к учительскому столу, стоящему впритык перед его партой и остановилась. Он продолжал удивленно сидеть, когда обнаружил, что все остаются на своих местах и только Таня стоит перед ним, глядя на класс позади него. Он нерешительно обернулся и увидел, что все смотрят в их сторону. Вокруг царило молчание.
Tuesday, June 7th, 2005
10:04 am	Глава 30 Он отлеживался. Боль в боку потихоньку отступала и только иногда отдавалась тупым всплеском, когда он во сне неловко поворачивался. Пролистав медицинский справочник, нашедшийся среди книг, он узнал, что при переломах ребер не накладывают гипс, и не будучи уверенным в том, есть там перелом или нет, абсолютно успокоился. На какой-то шаткий промежуток времени он вернулся в прошлое, вернулся к своему извечному домоседству. Он перестал выглядывать во двор и целыми днями валялся на диване, перечитывая книги. Вспоминать о том, что целое лето у него валялся непрочитанным томик сочинений Дюма было смешно. Как и раньше, дома не оставалось непрочтенных книг, но это мало его волновало. Читая и перечитывая привычные страницы, он не растворялся в чтении как раньше, забывая обо всем, о ходе времени и о наступлении вечера. Его мысли где-то витали и напечатанные буквы и слова складывались в предложения где-то на периферии сознания. Периодически откладывая книгу в сторону он ковылял к турнику и решительно подпрыгнув, висел насколько хватало сил. Он висел долго, периодически делая попытки подтянуться, прислушиваясь к ощущениям в боку и соскакивал только тогда, когда пальцы разжимались и он скорее плавно соскальзывал со своей потемневшей уже клюшки, нежели спрыгивал с нее. Уже на второй день он возобновил свои тренировки с подшивкой, сначала морщась от боли и стараясь выбрать наиболее удобное положение для своей боевой стойки, но скоро тупая боль стала привычной и не отвлекала, он растворялся в ней и привычно молотя в стену, абстрагировался от всего. Иногда он бил с закрытыми глазами, открывать их было и не нужно, все то, что он мог увидеть, прочно впечаталось и врезалось в его память. Какое-то неизвестное ему ранее чувство дистанции позволяло бить на автомате не думая о технике удара, о положении корпуса, о том, каким образом сжимать кулаки. Как и во время чтения его мысли витали где-то, но он не старался сосредоточиться на них, скорее он сам сознательно не позволял им оформиться во что-то конкретное. Несколько раз, ведомый этими неосознанными мыслями, как бы невзначай интересовался у бабушки, не звонил ли ему кто-нибудь, не интересовался ли тем, как у него дела, но она привычно отвечала, что никто не звонил и не заходил, только классная руководительница позвонила в первый день его отсутствия и поинтересовалась, не заболел ли он и, удовлетворившись ответом, не перезванивала больше. Он знал, что узнавать, какие уроки им задали абсолютно бессмысленно, и когда читать становилось лень, он пододвигал очередной учебник и читал очередные несколько параграфов или решал все задачи подряд, так же не сосредотачиваясь ни на чем. Он не мог сказать, что хочет идти школу, но и давних страхов о том, что его там ожидает и как бы было замечательно поваляться дома еще и побездельничать абсолютно ничего не делая, не было. Иногда он подходил к вырванному из тетради карандашному рисунку и подолгу смотрел на него, после чего обычно начинал свою очередную тренировку. Казалось, этот рисунок был причиной того, что он стал тренироваться еще чаще, чем раньше, но как знать? Он давно перестал считать наносимые удары или засекать время. Время текло вокруг него, и смена часов была наименее важным из всего того, что могло произойти. Но иногда время замедлялось, и секунды, доли секунд начинали разворачиваться тягуче долго, растягиваясь на целую вечность. Это случалось тогда, когда раздавался телефонный звонок, и он внутренне напрягался, что-то внутри замирало и казалось сердце переставало биться, таким большим был интервал между ударами. Он сам не знал, чего он ждет от этих звонков и почему его ладони вдруг становятся влажными и взгляд невольно падает на смешной и непосредственный карандашный рисунок на стене. Услышав, что звонок, конечно, адресован не ему, пожав плечами, как будто именно этого он и ждал, он опять возвращался к прерванному звонком занятию и сердце возвращалось к своему привычному ритму. Он отправился в школу в начале недели, в понедельник. Отоспавшись за все эти дни, порой бодрствуя ночами и почти не выкарабкиваясь из сонной полудремы днем, он поломал себе весь привычный ритм, тем утром он проснулся очень рано. Постепенно дни укорачивались, темнело намного раньше и он проснулся в утренних сумерках, когда только-только начинало светать. Он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, на почти прошедшую боль в боку он не обращал внимания, да и если быть честным, она перестала его беспокоить на третий день вынужденного безделья. Ему доводилось привыкать и к боли посильней. Придирчиво изучив свою физиономию в зеркале, он решил не пытаться отодрать пластырь с брови. Он уже предпринимал одну попытку, плотно приклеившийся пластырь не поддавался, и когда ему все-таки удалось, стиснув зубы, рывком его отодрать, он сразу понял, что поторопился, потому что не зажившая до конца бровь немедленно отдалась резкой болью и кровь вновь стала сочиться через подсохшую корочку, живо напомнив ему ощущения того дождливого дня. Поморщившись, он заклеил ее новым куском пластыря, опять получилось кривовато, но он махнул на это рукой. Пластырь есть пластырь, а уж как он там наклеен, это было совсем неважно. Вспомнив эту неудачную попытку, он усмехнулся своему изображению и эта усмешка почему-то удивила его. Он внимательно всмотрелся в свои глаза и на мгновение ему показалось, что этот серьезный и спокойный взгляд принадлежит не ему. Он почти прижался носом к зеркалу и продолжал всматриваться до тех пор, пока от его дыхания зеркало не запотело. Что-то новое и незнакомое появилось в его взгляде и он не мог объяснить самому себе, что настолько привлекло его внимание. Это был он, он сам, там, в зеркале, но вместе с тем там был какой-тот новый он. Новый или другой. Ноябрь был прохладным. Ночами подмораживало и наступая на краешки луж он отчетливо слышал легкий хруст от успевших образоваться за ночь льдинок. Еще окончательно не рассвело и он, сделав крюк, забрел на школьный двор и посидел немного на той самой лавочке. Земля перед ним казалось, сохранила отпечаток его собственного тела, сбоку валялся камень, но у него не было уверенности, тот это камень или другой. Он прекрасно знал, что никаких следов того дня не могло остаться, что грязь успела высохнуть не один раз и прошедший дождь уже не раз наполнял эти самые или другие лужи влагой. Когда он поднялся и случайно коснулся деревянной поверхности скамейки рукой, тот день вдруг вернулся. Ощутив рукой немного влажную тяжелую поверхность дерева, он вдруг поморщился, как от боли и машинально коснулся пластыря, закрывавшего его разбитую бровь. Это касание отрезвило его и громко хмыкнув носом, он, усмехнувшись, направился ко входу в школу.
Thursday, May 26th, 2005
9:54 am	Глава 29 Бабушка только всплеснула руками и не нашлась, что сказать. Он медленно разулся, наклоняться было очень больно и ему даже пришлось опереться рукой о стену прихожей, чтобы дотянуться до ботинок и развязать шнурки. Развязывать одной рукой было неудобно, но он справился. Мельком вглянув в зеркало, висящее в прихожей он вздрогнул. Несмотря на то, что он был готов к тому, что увидит в зеркале, действительность превзошла ожидания. Правая бровь была рассечена и правая щека была покрыта бурыми потеками крови. Ресницы до сих пор были частично слипшимися, хотя на улице он и не обратил на это внимания. Бабушка молча смотрела на него в немом вопросе, но все, на что он был способен, это буркнуть еле слышно «я подрался». Весь его вид казалось, свидетельствовал о том, что он не подрался, а его избили, но сказать так казалось ему несправедливым. Хоть он и не помнил деталей происшедшего, его наполняла уверенность в том, что он по крайней мере не отступил и не испугался. Поэтому «подрался» все-таки было наиболее адекватным объяснением его плачевного вида. Он с трудом разделся, предварительно запершись на крючок в ванной. Сбросив одежду, он долго придирчиво изучал состояние невыносимо нывшего левого бока. Крови, как он опасался, не было, но на ребрах надувался огромный кровоподтек. «Неудачно я навернулся на камень», подумал он. Самолюбие не позволило ему предположить, что он обязан этому кровоподтеку тем, что его бесчувственного пинали ногами. Казалось, разницы и не было, все равно он ничего не помнил, но картинку, услужливо нарисовавшуюся в его мозгу, он попытался отогнать. Он умывался долго, осторожно раз за разом намыливаясь и смывая грязную воду, наблюдая как грязная мыльная вода окрашивается в раковине в красноватый цвет. Он постарался не задеть бровь и когда закончил умываться, щедро намазал ее, пытаясь не морщиться, уже привычным йодом, запасы которого привычно пополнял уже долгие месяцы и залепил нашедшимся в ванной пластырем. К его удивлению и облегчению физиономия в зеркале очень смахивала на его собственную. Теперь он выглядел почти как обычно, только кусок белого пластыря, который он прилепил, конечно, криво, сделал его, как ему показалось, смешным, а не мужественным, как он втайне надеялся. Критично оглядев себя в зеркале, он решил не отдирать пластырь, опасаясь, что опять пойдет кровь. Бросив рубашку в стиральную машинку он долго работал одежной щеткой, пытаясь отскрести пятна на школьном пиджаке и брюках, но довольно быстро прекратил это занятие и отправил одежду вслед за рубашкой. Вокруг него все опять плыло и короткий промежуток относительной бодрости, пришедший после умывания, миновал. Бок ныл невыносимо, правая бровь пульсировала под пластырем, отсчитывая пульс, отдававшийся в голове ударами колокола и он испугался, что свалится прямо в ванной. Он с трудом добрался до своей комнаты, отмахнувшись от вопросов бабушки и рухнул на кровать. Он моментально провалился куда-то. Это был сон-полузабытье, его опять качало на волнах, он подымался и опускался, колокол стучал в его голове и ему вторили колокольчики смеха девушки, лицо которой было размытым и нечетким. К вечеру он не проснулся, оставаясь все в той же полудреме, переживая вновь и вновь обрывки видений и нечетких картинок, которые он давно отчаялся связать воедино. Он не слышал, как с работы пришли родители и что –то тихо обсуждали, как мама вошла в его комнату, потрогала его лоб и тихо вышла, плотно притворив за собой дверь. Утром он попытался встать с кровати, но не смог. Бабушка сообщила, что его решили оставить дома и несмотря на слабые протесты, покормила его завтраком. Все, на что он был способен, это полусидеть, полулежать, саркастично вспоминая эту же позу в школьном дворе, около скамейки. Было это или он все это придумал? Его знобило и трясло, у него был жар и закутавшись в одеяло, он опять провалился куда-то. И в его видениях что-то удивительно ласковое и нежное гладило его по лицу. Много раз в прошлом к нему приходило ощущение, что он физически не может заставить себя пойти в школу, которую ненавидел. Он имитировал больной вид, выпрашивал градусник и старался нагреть его на батарее до 37.5 градусов, каждую секунду опасаясь, что кто-то войдет в комнату. Когда батареи не топили, ему приходилось пользоваться настольной лампой, но с ней постоянно что-то шло не так, ртуть после некоторой паузы взлетала до самой верхней отметки и он, торопясь и боясь быть застигнутым за этим занятием, стряхивал ее и частенько очередным энергичным стряхиванием полностью уничтожал плоды нагревания. И потом виновато стоял, отводя глаза в сторону, когда мама скептически изучала результаты его трудов. И вот сейчас к нему пришло ощущение, что этого чувства ненависти больше нет. Оно ушло куда-то и несмотря на все, что ему пришлось пережить, он больше не боялся. Призраки контрольных по математике перестали мучить его, мысли о том, как его потащат на школьный двор вызвали у него улыбку. Все его недавние переживания казались ему смешными и детскими, принадлежащими какой-то другой жизни. Даже мысль об оставленном в классе портфеле абсолютно не волновала его, он и думать уже о нем забыл, ощупывая периодически свой бок, осторожно прислушиваясь к угасающей боли. Бабушка зашла в комнату и удивленно подняв брови сказала: -а я и не заметила, что ты пришел без портфеля. Вот, посмотри, тебе его принесли - и она бережно поставила его около кровати. От удивления он привстал, недоверчиво глядя на портфель, будто опасаясь, что он ему мерещится. Он и в мыслях не мог предположить, что кто-то потащится приносить ему портфель после уроков. Да и в каком виде он должен был бы быть после двух дней в школе, абсолютно без присмотра? -а кто принес, бабуль? – спросил он почему –то со страхом и с какой-то неясной надеждой. Мальчик маленький, первоклассник? -уж и не знаю. Позвонили в дверь, открываю-и вот он стоит, портфель. И никого не было. Просто принесли и ушли. Кряхтя, он придвинул к себе портфель и придирчиво изучил его снаружи. Вопреки предположениям, портфель не был испачкан. На нем не было грязи, отпечатков подошв и иных признаков того, что кто-то отыгрался на нем в его отсутствие. С замиранием в душе он открыл замок и заглянул внутрь. На первый взгляд все было в порядке, засохших чернил не наблюдалось, обложки учебников и тетрадок выглядели как обычно. Он задумчиво перелистал дневник, пестревший такими неважными сейчас пятерками и отложил его в сторону. Зачем-то он стал перелистывать тетрадки и вдруг, когда он бегло пролистнул очередную, удерживая большим пальцем страницы, что-то мелькнуло и привлекло его внимание. Он открыл тетрадь и на последней странице к своему изумлению обнаружил карандашный рисунок. Это был абсолютно детский рисунок, нарисованный карандашом легкими штрихами. На рисунке была девочка. Улыбающаяся девочка со смешными кудряшками. Он легко мог бы вернуть тетрадке первозданный вид с помощью резинки, но вместо этого он решительно вырвал страницу из тетради, ничуть не волнуясь, что первый лист неизбежно вывалится и кряхтя вылезши из кровати и проковыляв к стене, аккуратно приколол страничку к стене с помощью кнопок, совсем рядом с изрядно потрепанной подшивкой газет. Придирчиво изучив результат, он еще раз посмотрел на рисунок и улыбнулся. Проведя ладонью по пошивке он задумался и еще некоторое время постоял рядом, хотя стоять было еще сложно. Во сне он улыбался.
Tuesday, May 24th, 2005
1:54 am	Глава 28 Что-то текло по его лицу, но он не знал что. Ход времени нарушился и трудно было определить, сколько же прошло времени –секунды, минуты или часы. Все тело болело, болело каждой клеточкой, и он лежал, прислушиваясь к этой боли и переживая ее. Легкость наполняла его, и он плыл, покачиваясь по каким-то волнам. Глаза его были закрыты, двигаться не хотелось и только что-то мягкое осторожно гладило его по лицу, нежное и ласковое, как руки мамы. Он приходил в себя и одновременно не хотел этого, он хотел плыть и плыть дальше и чтобы эти нежные прикосновения продолжались. Он попытался открыть глаза, но безуспешно. Тело не хотело реагировать на приказы, даже мысленные импульсы и команды, которые он посылал своим рукам, выполнялись как-то замедленно и нехотя, он все никак не мог выйти из ватной пелены, окружавшей его. Наконец правая рука нехотя поднялась к лицу и коснулась щеки. Дождь… Дождь не усилился, свинцовые тучи даже немного разошлись, но струйки дождя, так внезапно замершие и остановившиеся вокруг него мгновения назад, падали вниз и стекали по его лицу. По сразу ставшим липкими пальцам он ощутил, что на лице не только капли дождя. Он вновь попытался открыть глаза, но это удалось сделать только со второй попытки. От резкого движения в голове опять вспыхнул мучительный свет, но на этот раз он уплыл совсем ненадолго, на доли секунды. Мир прекращал кружение вокруг, и вещи становились на свои места. Фокусироваться на окружающем было сложно, перед глазами плясали какие-то тени, но как ни странно, прохладные струйки дождя помогли ему сосредоточиться. Своей влагой они как-то вернули его в реальность, стали связующими ниточками, протянувшимися откуда-то сверху и размазавшись на лице, вновь вернули его в реальный мир. Чувства включились щелчком, внезапно и все сразу, вместе. Он лежал на спине, неловко подвернув под себя левую руку и плечо. Левый бок горел как в огне, и он осторожно за несколько простых движений все-таки смог вытащить руку и она бессильно упала рядом в грязь. Каждый миллиметр движений отдавался болью в боку, но эта боль, как и капли дождя все стремительней и быстрей возвращали его в реальную жизнь. Он попытался сфокусировать взгляд на ладони правой руки, для чего ему пришлось приблизить ее к самым глазам. Постепенно из размытого мутного пятна, пляшущего перед глазами, стала формироваться ладонь, мельтеша из стороны в сторону будто в попытках изменить форму и вдруг зафиксировавшись на нужном месте. Некоторое время он смотрел на руку, прослеживая взглядом папиллярные линии и отвлеченно размышляя о том, какая линия является линией судьбы, а какая жизни. Это было абсолютно неважно, но эти ленивые и все еще полусонные мысли выводили его из продолжающегося полузабытья и помогали сконцентрироваваться. Ладонь была грязной. Она была покрыта кровью, кровью с лица, в которой он испачкался, пытаясь разлепить глаза, понятно, что на ощупь лицо казалось липким, вся ладонь была в потеках влаги и жидкой грязи, налипшей на руку очевидно, когда он лежал. Это ощущение липкой влаги было неприятным, и он подумал о том, что вытереть руку кроме одежды нечем, на мгновение рука зависла в замешательстве, но потом мысль о том, как выглядит вся его форма, если он лежит в грязи под дождем достигла его сознания и отозвалась внутренней усмешкой. С усилием он вытер руку о брюки и придирчиво изучил результаты. Рука выглядела примерно так же, но стала ощутимо менее липкой и с этим результатом можно уже было смириться. Прошло всего несколько секунд с момента, как он пришел в себя. Или ход времени ускорился опять, или дождь веселей застучал по его лицу, но он окончательно вернулся. Память по прежнему была смазанной и нечеткой, последние мгновения воспоминаний были разрозненными и неясными, отказывающимися складываться в единую логичную картинку. До какого-то момента он помнил почти все, почти все до разговора с Ахметом. Он помнил сам разговор, в памяти всплыли ухмыляющиеся рожи Ахметовых дружков, и неприятное ощущение в спине от мысли, что где-то там позади еще находится Сиплый с наглым первоклассником. Он помнил удар Ахмета и даже то, что вроде бы сам умудрился ударить, но с этого момента все казалось каким-то нечетким, отказывалось складываться в логичную и объяснимую картинку и уверенности в том, что все так и произошло потом, у него не было. Он вспомнил хруст в левом боку и кряхтя провел по нему ладонью, по когда-то белой рубашке, откинув наконец в сторону угловатый и шершавый камень, впивавшийся ему в бок и на котором он продолжал лежать и посмотрел на ладонь. Смотреть было бессмысленно, если на боку и была кровь, он едва ли смог бы отличить от ее крови на лице. Он попытался шевельнуться и, несмотря на его опасения, ничего ужасного не произошло. Боль осталась, но трансформировалась в какую-то тупую тяжесть во всем теле, размазав себя по всему организму. Отчетливо болела правая бровь и левый бок, остальными болевыми ощущениями вполне можно было и пренебречь. И вдруг новая мысль оглушила его. Если последнее, что он помнит это Ахмет и все его дружки-приятели, то где они? По-прежнему сидят на скамейке и ухмыляются, глядя на него? Мысль о том, что сейчас он вновь увидит Ахмета или Сиплого была настолько неприятной, что он резко дернулся и рывком сел, не обращая на боль в боку, после чего решительно вытер лицо рукавом, уже не задумываясь о его чистоте. Скамейка была рядом. Совсем рядом. Пожалуй, он мог бы коснуться ее рукой, если бы протянул ее. И скамейка не пустовала. -Ну привет, -сказала Олеся насмешливым тоном. Она сидела на скамье, положив ногу на ногу, �