Популярный аргумент: вы со своим NN, а у нас сельские школы закрываются, 40 тысяч зэков больны СПИДом, на дорогах гибнет по 300 тысяч в год и вообще миллион годовая убыль населения. И еще надо приглядеться – может, у него был хронический тромбофлебит, авария подстроена, а главврач закупал оборудование по завышенным ценам.

Все это довольно глупо. Массовое сознание оперирует не большими числами, а конкретными примерами. Чтобы вопрос попал в фокус общественного внимания, кто-то должен его символизировать, и часто этот символ выхватывается из моря житейского достаточно случайно. Очевидно, что Дрейфус, о котором нынче часто вспоминают, был в свое время не единственным ложно осужденным. Можно себе представить, сколько народу вообще порешили в судебном порядке безо всякой вины, и никто на них и внимания не обратил. Выяснения, как все было на самом деле, дают не больше толку, чем расчеты, чье несчастье самое несчастное.

Можно обмануть аудиторию ложными фактами, но нельзя увлечь общество несуществующей проблемой. Допустим, что солдат Сычев от начала до конца выдуман сечинской братвой в целях помешать Иванову стать преемником, что Светлана Багдасарян из тех же соображений бросилась под машину, Федорова выкинула ребенка с лестницы, Иванникова была буйной психопаткой, Тарусская больница работала в нарушение всех мыслимых законодательных норм, а Алексанян полтора года отказывался лечиться. So what? Подробности жизни и сам факт существования конкретного человека волнует, как это не печально признавать, только его непосредственных родственников.

Почему единичный случай становится предметом дискуссии? Какую реальную проблему обсуждает общество под всеми этими псевдонимами? Проблему легитимности государственного насилия и его границ. А это, дорогие коллеги, ключевой вопрос современности.

Во всех этих случаях фигурируют базовые институты государственного принуждения – армия, прокуратура, суд, тюрьма (обратите внимание, что национальный вопрос возникает только в качестве приложения к основному и самостоятельного значения не имеет – им, увы, интересуются только мнительные интеллектуалы патриотической направленности, для общества at large проблема малоразличима). Институты эти действующие и реальные – это парламентаризм у нас декоративный и средства массовой информации игрушечные, а тюрьма очень настоящая.

То, что последние восемь лет называлось укреплением государственности, выстраиванием вертикали и пробуждением в рабской постсоветской душе заснувших было патерналистских вожделений, было в реальности чем-то совершенно противоположным – а именно, процессом последовательного развода государства и общества, эмансипацией гражданина от гражданских институтов. Граждане живут сами по себе, а государственный аппарат совершенно сам по себе, как пушка и единорог. Общение между ними происходит по двум каналам: 1. аппарат присваивает и потребляет материальный ресурс, создаваемый обществом и 2. аппарат применяет или угрожает применить насилие к гражданину, понуждая его откупаться. Формы откупа варьируются от конкретно-материальных (от взяток до передачи части собственности) до символических, типа участия в театрализованных выборах или лояльности к их фальсификации (выборный процент в реальной своей составляющей – не проявление рвущейся наружу любви к мифическому путину, а мы сделаем, как вы хотите, а вы от нас отстанете. По тому же принципу отвечают и на соцопросы).

Обратим внимание, что первая форма бытования государственного аппарата не вызывает возмущения и не является предметом общественной дискуссии. Воруют – не проблема (вероятно, пока), проблема – убивают. Почему такой резонанс получают аварии с участием служебных машин? Что, граждане мало давят друг друга частным порядком? Куда как чаще, чем казенные водители, которые и пограмотнее, и дорожат своим местом, и меньше любят рисковать. Но людей стало задевать институционализированное право машины с мигалкой безвозбранно задавить каждого. Само право на машину с мигалкой на данный момент не подвергается сомнению. Иными словами, граждане готовы кормить за свой счет паразитический (не в оценочном, а в самом буквальном смысле) класс госслужащих и правоохранителей (очевидно, ресурс настолько велик, что общество этого расхода не замечает).

Весь же вопрос крутится вокруг того аспекта административного ресурса, который представляет собою закрепленную возможность как применения насилия, так торговли индульгенциями от него же. На что имеет право государство по отношению к гражданам? Какие формы насилия приемлемы, а какие больше нет (кажется, что призывная повинность будет отмирать, потому что на нее никто не согласен, милицейские лицензии на убийства на очереди, а до борьбы против предварительного заключения как формы облегчения работы следствия пока дело не дошло)? Какие из них могут быть легитимно присвоены частным лицом в своих интересах (случай Иванниковой)? Как общество может воздействовать на государственные институты (случай Федоровой – Аракчеева)? Есть ли смысл в гражданской кооперации, или лучше договариваться индивидуально (Южное Бутово – Тарусская больница)? Маркс, учение которого, как известно, всесильно, потому что верно, писал, что, если общество задается вопросом, значит, ответ на него уже найден.