Когда случилось Кровавое воскресенье, Лев Николаевич Толстой, по записям Маковицкого, удивлялся: Есть земства, которые высылали своих представителей к нему, но царь не выслушал их; как же он выслушает рабочих электротехнического завода? После них придут посланные от приказчиков, потом от «Московских ведомостей», и т. д. Что же тут значит голос петербургских рабочих? — Ведь фабричные рабочие, — сказал Л. Н., — настоящие кавалеры в сравнении с мужиками; последний из них живет лучше сельского старосты. У старосты нет таких сапог; он не пьет чай с сахаром, как они.
Логика понятная. Что такое рабочие в начале XX века? Это люди, которые небольшими физическими усилиями и за неадекватные по деревенским меркам деньги изготовляют разные ненужные городские предметы роскоши, которые потом развозятся по железной дороге - еще одному малопонятному новейшему изобретению, которое только крестьянских коров пугает и портит хорошую землю. При этом сами дрова в лесу не рубят, воду не таскают, живут в городском комфорте, развратничают и развлекаются. Настоящая-то Россия она ведь какая - она крестьянская на 95 %, а остальные - это так, накипь. И всегда так будет, потому что как же без хлебушка? Что городские есть будут, рельсы свои?
Меж тем прошло сто лет, хлебушка есть, а никакого крестьянства как субъекта политического процесса нет.
Это к вопросу о популярном тезисе "какие ж это протестующие, это зажравшаяся обслуга крупной буржуазии, столичная богема, рестораторы-декораторы-колумнисты, кулака трудового не нюхали, а настоящая Россия - она Уралвагонзавод" (как регулярно пишут Кантор с Лимоновым, и центральные каналы такое тоже любят). Так вот, фабричные рабочие были креативным классом столетней давности - не в том смысле, что они сами были сильно творческие, а в том, что через них творилась история. Владимир Ильич, старый упырь, свое дело знал, и на этот счет не заблуждался.
История ведь не обязательно делается через самых нравственных, самых типичных, и тех, кто больше всех страдал. Чай пьют с сахаром, сапоги носят, а бунтуют! Или вот, скажем, товарищ попроще, не Толстой, прямо сейчас удивляется, чем могут быть недовольны те, кому есть что кушать. Идея о мере страдания народного, которая должна переполнится, прежде, чем что-нибудь произойдет, цепко держится в умах выпускников советских вузов, поскольку сочетает в себе мысль Маркса о том, что экономика - она всему базис, а, следовательно, не может быть иных причин недовольства, кроме экономических, и наследие советской же историографии, стремившейся всякое массовое возмущение морально оправдать невыносимостью условий жизни трудящихся классов.
На самом деле тяжелая година скорее укрепляет верховную власть, потому тяжелые годины она так часто и организует самостоятельно. К протесту же людей толкают не лишения как таковые (к тому же как высчитать жидкость щей и мелкость жемчуга, после которой уже все, пора на баррикады?), а несправедливость - или, менее возвышенно выражаясь, мысль "я заслуживаю лучшего" (понимающие в гендерном говорят, что эта самая мысль разваливает браки - когда партнеры начинают озираться по сторонам в мыслях, не проплывает ли за углом пава попышнее, пока они тут время теряют в старых отношениях).
Логика понятная. Что такое рабочие в начале XX века? Это люди, которые небольшими физическими усилиями и за неадекватные по деревенским меркам деньги изготовляют разные ненужные городские предметы роскоши, которые потом развозятся по железной дороге - еще одному малопонятному новейшему изобретению, которое только крестьянских коров пугает и портит хорошую землю. При этом сами дрова в лесу не рубят, воду не таскают, живут в городском комфорте, развратничают и развлекаются. Настоящая-то Россия она ведь какая - она крестьянская на 95 %, а остальные - это так, накипь. И всегда так будет, потому что как же без хлебушка? Что городские есть будут, рельсы свои?
Меж тем прошло сто лет, хлебушка есть, а никакого крестьянства как субъекта политического процесса нет.
Это к вопросу о популярном тезисе "какие ж это протестующие, это зажравшаяся обслуга крупной буржуазии, столичная богема, рестораторы-декораторы-колумнисты, кулака трудового не нюхали, а настоящая Россия - она Уралвагонзавод" (как регулярно пишут Кантор с Лимоновым, и центральные каналы такое тоже любят). Так вот, фабричные рабочие были креативным классом столетней давности - не в том смысле, что они сами были сильно творческие, а в том, что через них творилась история. Владимир Ильич, старый упырь, свое дело знал, и на этот счет не заблуждался.
История ведь не обязательно делается через самых нравственных, самых типичных, и тех, кто больше всех страдал. Чай пьют с сахаром, сапоги носят, а бунтуют! Или вот, скажем, товарищ попроще, не Толстой, прямо сейчас удивляется, чем могут быть недовольны те, кому есть что кушать. Идея о мере страдания народного, которая должна переполнится, прежде, чем что-нибудь произойдет, цепко держится в умах выпускников советских вузов, поскольку сочетает в себе мысль Маркса о том, что экономика - она всему базис, а, следовательно, не может быть иных причин недовольства, кроме экономических, и наследие советской же историографии, стремившейся всякое массовое возмущение морально оправдать невыносимостью условий жизни трудящихся классов.
На самом деле тяжелая година скорее укрепляет верховную власть, потому тяжелые годины она так часто и организует самостоятельно. К протесту же людей толкают не лишения как таковые (к тому же как высчитать жидкость щей и мелкость жемчуга, после которой уже все, пора на баррикады?), а несправедливость - или, менее возвышенно выражаясь, мысль "я заслуживаю лучшего" (понимающие в гендерном говорят, что эта самая мысль разваливает браки - когда партнеры начинают озираться по сторонам в мыслях, не проплывает ли за углом пава попышнее, пока они тут время теряют в старых отношениях).