|
|
|
June 27th, 2008
07:31 am
обнаружив, что пропустил кардиффский автобус, я решил, что если поеду завтра утром, через свонси, то как раз к обеду буду дома, и вернулся в клены, намереваясь предупредить мисс сонли и оставить номер за собой
я вошел в сад через калитку со стороны моря, размотав мягкую черную проволоку, прошел мимо оранжереи, кивнул знакомому холмику, миновал густо цветущий жасмин под окном гостиной, поднялся на крыльцо и толкнул тяжелую дверь
дверь была заперта
я постучал, подергал колокольчик, потом обошел дом и влез в обгорелое окно гостиной, которое со вчерашнего дня стояло незастекленным, наверное, своего стекольщика в деревне не нашлось и пришлось вызывать издалека, в гостиной никого не было, хотя кресло-качалка слегка покачивалось, за стойкой в прихожей тоже никого не оказалось, а входная дверь была заперта изнутри - как в уютном детективе
вот-вот явятся голодные призраки бывших хозяев или что-то в этом роде, подумал я и прошел на кухню, где на гвоздике, вбитом в дубовую балку, висел фартук горничной, потом заглянул в кладовку - на полках стояли длинногорлые бутыли с названиями, написанными на кусках пластыря и аптечного вида банки, ни тебе сыра, ни ветчины, похоже, эльфы по утрам приносят корзинку с завтраком прямо к ее порогу, подумал я и сразу услышал какой-то шум наверху, то ли мышка засмеялась, то ли птичка, я быстро взбежал по лестнице, и пошел по коридору, бессовестно открывая все двери по очереди - пока не зашел в свою собственную комнату, где хозяйка гостиницы обернулась от зеркала и залилась такой бледностью, что я невольно сделал к ней шаг, подставляя руки
когда мисс сонли отступила и покачала головой, я увидел у нее в руках свои очки и замшевую салфетку, и хотел уже сказать что-то вроде не стоит так пугаться, я многим разрешаю трогать свои очки, но тут заметил, что она стоит в моем плаще, застегнутом на все пуговицы, и запнулся – мне показалось, что плащ надет на голое тело
право, не стоило надеяться на дубовые двери, живя в доме без окон, мисс сонли, сказал я и сразу испугался, потому что она поднесла руку к верхней пуговице
|
May 18th, 2008
02:04 pm
...по дружбе, говорит уайтхарт и треплет меня по плечу, мы отдали твои часы коллеге герберту, ведь ученики не могут ждать, а иначе – нам пришлось бы тебя уволить! ты пропал на три недели, тут тебе даже профсоюз не помог бы, ты и сам это знаешь, лу, и сегодня ты тоже пьян, а ведь я говорил тебе!
по дружбе, лу - нет никакой такой дружбы, и слово-то неудачное, в нем ужиное из под камня скольжение, рыбий жир, что заставляют слизывать с чайной ложки, дрожь от залубелых варежек на школьном катке, какая еще тебе друж-ж-жба, уайтхарт?
все эти люди, встреченные в зябкой толпе, в крашенном охрой коридоре, зацепившиеся за тебя заусеницей жалости, галуном невыразительности, щербатым краем зависти, то молчаливые, как сингапурский побирушка, то разговорчивые, точно продавец из фортнума - все эти люди только тем и хороши, что с ними можно словом перекинуться, а с другими и перекинуться не о чем, только тем и хороши, что без них свернулся бы на листке, сомкнул бы лиловые створки, без них забыл бы, каково оно - улыбаться, прижиматься щекой к щеке, притворяясь, что торопишься, уходя озабоченно, а куда тебе торопиться, куда?
или вот еще: приходи давай, говорят они, посидим, а там у них бассейн с малиновой пульпой и патокой, а над ней плодовых мушек туча, так и лезут в глаза, в ноздри так и лезут, или вот еще - по дружбе, говорят они, оказывая эту свою услугу, дело малое и слабое, щурятся со значением, для чего же тогда друзья, говорят они, обвивая тебя, точно змея змею на кадуцее епископском, обращайся и впредь, и стучат тебя по плечу, и уходят озабоченно, а ты озираешься в кафе, заказываешь еще теплого желтоватого аньехо, перебираешь монеты на мокрой столешнице и думаешь о клеобисе и битене, как они в колесницу впрягались, чтобы маму в славный аргос на праздник отвезти, так и умерли на каменистой дороге – сыновья потому что, а не друзья какие-нибудь, не уж, не жбан, не руж, не дрожь
|
September 21st, 2007
03:33 pm - es hora de marcharse
вот эпикур пишет, что все люди передают друг другу свою тоску, как заразу
похоже, эпикур был не такой уж дурак, как многие думают
я заразился от эдны ее безразличием и печальной аккуратностью
вернувшись из вишгарда домой, я составил книги, со дня переезда валявшиеся на полу в спальне, в ровные стопки, вычистил ковер, залитый чем-то подозрительно лимонным, и даже пересыпал кофе и чай из надорванных пакетов в две стеклянные банки
этого мне показалось мало и, оглядевшись с эдниной хмурой улыбкой по сторонам, я сорвал хозяйские полосатые занавески и бросил их в ванную – стиральной машины у меня не будет никогда, в детстве я потерял щенка, уснувшего в барабане, полном грязных полотенец
вода в ванной стала цвета жженой охры, ради этакого цвета один французский живописец извел два королевских сердца, выброшенных из усыпальницы в аббатстве сен-дени, не помню где я это прочитал, но меня это почему-то не удивило, хотя должно было
таская занавески взад и вперед по исцарапанному дну ванной, я думал о времени – наверное, потому что кровь прилила у меня к голове
время, думал я, похоже на кровь, про него говорят – бежит, или – останавливается, или - ваше время истекло, и про него как будто бы все договорились – сколько в нем воды, белков и всяких там липидов, то есть сколько в нем движения, абсолюта и всяческой необратимости
один человек утверждал, что время его поедает, натурально, как дракон какой-нибудь, при этом три его головы – past, present и future - очевидно, поедают еще и друг друга, ну да, да, кому же еше быть драконом, как не субстанции, о которой все всё знают, но никто никогда не видел
вот дракон нидхег, так тот грыз кости мертвых, чтобы они страдали и возрождались, а моё past perfect грызет меня, чтобы я не успевал задумываться
|
September 17th, 2007
12:56 pm
к дню рождения я отпустил бороду и гуляю по своему району никем неузнанный, чисто эдгар, сын герцога глостерского, с оловянной табличкой на руке
нынче ему и в голову не пришло бы прятаться в облике bedlam beggar, никто и так никого не замечает в нашем хлебном городе, будь ты хоть плачущий локи, хоть великанша тёкк
с бородой я ни то, ни сё, озадаченный мраволев, погибающий от голода, не стоило мне на ночь читать александрийского анонима, лучше бы я почитал тимофея из газы – про благоухающую пантеру, вчера русоголовая соседка принесла мне в подарок одеколон, а обещанных бисквитов не принесла, пришлось на ужин сварить остатки черного риса, найденные в жестяной банке из под кофе, тем временем лето кончается, пронзительная калех уже полощет свой плащ в корриврекане, и, судя по прогнозу, вот-вот начнет вытряхивать свои одеяла, в два часа пополудни у меня урок с юношей по фамилии crescent, и вот, пожалуйста - я снова все утро думаю о белой омеле, которую в шестой день луны срезали золотым серпом, потому что ее нельзя касаться железом - я бы теперь выпил чаю из омелы. говорят он помогает при головокружении - меня тоже нельзя касаться железом, когда-то давно я боялся любого прикосновения, а теперь – только острого и внезапного
|
September 15th, 2007
02:03 pm - здравствуй, белая омела
я всегда думал, что самое острое плотское переживание, на которое я способен, это неизвестно чей поцелуй в макушку
такое со мной случилось однажды в школе, когда я заснул в кабинете зоологии, меня там оставили на полтора часа после уроков за дурацкие вопросы про пчел – я спросил мисс финли, почему в улей с пчелами никогда не бьет гром, она сказала, что это суеверие, и стала рассказывать про какой-то нуклеус, а я тогда сказал, что недаром ведь дева мария сравнивала себя с ульем, а сына божьего с пчелой, на что мисс финли заметила, что подобные рассуждения уместны на уроке религии, а мы говорим о натуральной жизни природы, тогда я сказал, что натуральное дерево иггдрасиль было пропитано медом от корней до кроны, тут мисс финли фыркнула, а я добавил, что евнухов артемиды называли трутнями, и это неспроста, к тому же, именно пчела разбудила хеттского бога телепинуса, спящего на поляне у священного города, но мисс финли ничего про это не знала и разозлилась, прямо как могучий телепинус, ужаленный пчелой в окрестностях города лихцина
мой отец тоже злился, когда не знал, что ответить
когда все ушли, я сел за учительский стол, завел учительские часы на половину пятого и стал ждать конца наказания, положив голову на теплую буковую столешницу, нагретую яростью мисс финли
сначала я смотрел на чучело утконоса, потом на коллекцию жуков под стеклом, потом я думал, каково это быть клювоголовым или, скажем, чешуйчатым, а потом я проснулся от того, что меня поцеловали прямо в голову
я открыл глаза, когда дверь класса хлопнула и кто-то быстро прошел по коридору,
неизвестно чей поцелуй горел на моем темени, прямо на коже, хотя губы того, кто сделал это, прикоснулись только к кончикам волос, так в японских послевоенных фильмах изображали поцелуй – когда показывали гайдзинов, разумеется – через кисейный платок
несмотря на воображаемый платок, я чувствовал как лиловое вибрирующее пятно расползается вниз к вискам и шее, наливается смородиновой мякотью, мое тело распрямилось и наполнилось, будто перчаточная кукла, в которую вставили руку, я не знал, что делать и, на всякий случай, встал и подошел к окну, подумаешь, поцелуй, думал я, да люди целуют все, что под руку попадется: молитвенник, чужого ребенка, пистолет, землю, мезузу, фишку в казино, даже покойника целуют, хотя это ни в какие ворота не лезет, но что с них возьмешь, если даже будущий король тары поцеловал ведьму в обмен на воду из колодца, я думал старательно, почти что вслух, но след от поцелуя все еще наливался темной кровью, как место ушиба, не знаю, чем бы это кончилось, если бы не запищали часы на столе у мисс финли, если, если, мой любимый поэт тоже любил слово если - если бы двери восприятия почистили, мир показался бы человеку бесконечным, сказал он однажды, и, будто жертвенный стол, окутался пчелиным роем
|
September 8th, 2007
12:07 pm - не надо мне ни чая, ни вина, я нынче здесь нечаянно, невинно
если бы я мог говорить с ней - а я не могу - то сказал бы: не бойтесь, милая, перестаньте же бояться
знаю, знаю, театр теней у каждого свой, мои тени проходят сквозь ваши - как в старом рассказе брэдбери марсиане проходят сквозь жителей земли, им никогда не встретиться, как фигурантам двух музыкальных шкатулок, как бегемоту и левиафану, да чего там - как вольтеру и русской императрице
ваши тени стучатся в окно безлунной ночью, прижимая расплющенные лица к стеклу, пугают вас, взрываясь переспелой вишневой настойкой, засыпая кладовку мелким стеклом и кровавой мякотью, взлетают с нешуточным шорохом из-под стрехи, они мужественны, как лемминги, и женственны, как электрические скаты, у них бывают кожистые крылья, овечий поворот головы, совиные когти, человеческое лицо
а мои - другое дело, я сам выкормил из их горсти, у них нет ко мне вражды, они дают мне советы и требуют любовных подробностей, стоит мне уехать надолго, как они забрасывают меня тревожными телеграммами, тела у них похожи на яблочные шарлотки, а поцелуи отдают глинтвейном, я у них не кто иной как пуппенмейстер, а вы у своих - заложница
страх и вина - вот два хриплых гудящих меха вашей шкатулки, недаром лидийцы пользовались похожим механизмом, чтобы оживлять статуи богов под мучительный звук многоствольной флейты, не знаю, что вы там натворили, вернее - не позволяю себе догадываться, но, что бы это ни было, вы напрасно столько лет слушаете зыбкое бренчание и напрасно так пристально смотрите в фаянсовое личико балерины - ах, мой милый августин! это все, что она может сказать, вертясь и наклоняясь над выцветшей бархатной сценой, а вы ведь не это хотите услышать, вы хотите слышать - я тебя прощаю, все хорошо, забудь, так гесиодовы пеласги слушали шум дубовой кроны, или этруски - свою эолову арфу, да куда там, в висках у вас бьется обезумевший августин, все заглушающий, как тяжелое биение крови, оглохший, будто молотобоец
|
August 21st, 2007
07:23 am
говорят, за огмой, сыном этайна, шли люди, прикованные за уши к его языку
но не цепями, а янтарными цепочками, которые так легко рвутся
иногда тебе приходится делать что-то добровольно, ничего не поделаешь
я прикован к языку эдны писательской завистью - а это покрепче крюка варуны, на котором тащили умершего к истоку подземных вод
писать значит пытаться узнать, что бы мы написали, если бы писали, говорила маргерит дюрас, но это неправда
зато правда другое: не писать - значит не пытаться
меня приручили как мальчишку - мои уши насторожены, они ловят звуки, которых я не увижу, глаза сощурены, как будто я смотрю на морскую воду под солнцем, золотистая рябь бежит по моему телу, когда я думаю о словах этой женщины, о том, как она, вероятно, прикусывает карандаш, о том, как она сводит брови, неукоснительная и упрямая, классическая дочь вдовца, как шевелит пальцами, стряхивая на бумагу свои самоотверженные точки и запятые, мне хочется думать, что у нее есть непроливайка, хотя я точно знаю, что ее у нее нет
|
August 12th, 2007
06:53 pm
садясь однажды за дневник - затем, что тебе подарили новую тетрадку в приятном на ощупь ледерине - ты усмехаешься и думаешь, что рано или поздно выбросишь его в камин, с треском отодрав зеленоватую обложку, но день за днем дневник пригибает тебя к столу, придавая жизни единственно верный контур, как, скажем, узкое лодочное сиденье заставляет женщин принимать одинаковую позу
и вот однажды ты обнаруживаешь себя не помнящим родства и не желающим ничего другого, кроме как сесть лицом к лицу с гребцом, выпрямить спину, свести колени и положить на них руки ладонями вверх
твой дом становится вялым стареющим сердцем с пустыми пыльными камерами, и только в одной из них ты слышишь биение крови и чуешь живое электричество - в той, где в верхнем ящике стола, под стопкой телефонных квитанций лежит твоя книжка цвета увядшего вереска, цвета мокрого мха, цвета глаз буфетчицы на кардиганском вокзале, цвета церковного купола из сна молодого раскольникова, цвета черт знает чего еще попавшегося тебе на дороге - девяносто мелко исписанных страниц и шестьдесят в линеечку
и если правда, что люди рабы, потому что боятся произнести слово нет (это, вроде бы, шамфор), то я похож на безумного галерника, потому что не могу бросить весла, хотя всем давно обьявили свободу
|
06:32 pm - neverness
назначение живописи неясно, сказал поль валери, взявшись писать учебник по рисованию (а то и мемуары, не помню)
назначение литературы, как и назначение полицейского инспектора, имеет одно определенное свойство - с одобрения общества ты получаешь оружие, которое может убивать
библиотека бротигана в берлингтоне, где хранятся отвергнутые рукописи, это все равно что склад кремневых пистолетов и пушек времен сражения у лоди, которые изначально не имели смертельных свойств
а борхесовский тигр, бегущий за восьмилетним автором рисунка, это детский лакричный кошмар по сравнению с персонажем, впивающимся в твое горло, за то, что ты сравнил его уши с наполненными светом яичными скорлупками
|
August 5th, 2007
08:51 am
я принес свое железо в холодную кузню, говорит отец сыну в моем любимом романе
когда я смотрю на эдну, эти слова стынут у меня под нёбом будто железная крица из раскопок дур-шаррукина
раньше я читал по роману в день, иногда даже по два, выбирая их по цвету обложки – темную для утра и светлую для вечера
мне просто нечего было делать, вот я и читал, примостившись на подоконнике
в конце концов я перестал отличать щипцы для сахара от кантовского устройства для снимания чулок
теперь у меня другое имя и есть работа
хотя прежняя была лучше, жаль, что они узнали про меня то, что я не хотел им рассказывать
я все больше напоминаю себе хладни-фигуру, созданную песком, стеклом и чужими вибрациями, мои звезды, круги и кривые не подчиняются формулам, они хороши собой и бесполезны, как платоновское знание без благодати, или нет – как махатмы, живущие вдали от мира
|
July 31st, 2007
11:41 am
ритуальное жертвоприношение короля не дает мне покоя,
каково это - садиться в полную крови тушу лошади и лакать из нее прямо перед собой, заложив руки за спину, не имея возможности отказаться или хотя бы отхлебнуть из горсти, зная, что эти люди, обступившие тебя теперь, завтра станут твоими подданными, вассалами и женщинами -вот она суть кельтского терпения, восходящего к могилам у маг туиред, кровь течет по шее и животу, будто липкое горячее пиво, но тебе весело, тебя ждет бесконечная ночь с хмельным крутобоким эфебом беспредельной власти, еще не вскрикнул под тобой камень и озеро не выбежало из глаза балора, но ты уже знаешь как это будет и знаешь почему
|
08:08 am - je prends mon bien ou je le trouve
этот дневник становится слишком вязким, он рождает призраков
как это у перека - долгое время я ложился спать в письменной форме? я ложусь спать с заявлением об уходе, но утром снова погружаю руки в дневник, раздвигаю его камышиную ость и осоку, ловлю свое отражение в грязной малахитовой воде
я ловлю себя на том, что думаю так, как пишу, а пишу так же отрывисто, как рубят соль в соляных копях - с тяжелым дыханием и бормотанием проклятий
сегодня я слушал ирландских музыкантов на углу шафтсбери-роад, они играли ярмарку в скарборо, тот, что с флейтой звался патрик, он жмурился и тряс кудрявыми волосами, остальные выглядели усталыми и ежились от мокрого ветра
патрик продал мне диск с двумя троллями на обложке, подмигнул и заиграл темный остров, я постоял еще немного и пошел домой, диск я подарил соседке, все время забываю ее имя, но помню, что у нее совсем нет приличной музыки
|
July 30th, 2007
06:35 pm
если молитва это попытка выговорить себе особые условия (смотри классиков), тогда секс это попытка оттянуть время
когда я попал в эту гостиницу впервые, меня удивили гортензии на столиках для завтрака, такое встречаешь только в бретони, где купы гортензий - лиловых, розовых, жемчужных - укрывают ограду любого сарайчика, любой гончарни, гортензии вездесущи, обломанные целой гроздью, они сияют в стаканчиках на плетеных столах яхтенного причала в бенодэ, в мрачноватой кемперской гостинице с узкими бедрами лестничных пролетов, в лицемерных галереях понт-авена, в шоколадных лавках залитого светом конкарно
когда я приехал в третий раз, вишгард плавился от жары, я попросил чаю со льдом, пышная гортензия показалась мне пластиковой и я протянул к ней руку, чтобы потрогать,лучше понюхайте, сказала эдна, возникая из влажной кухонной полутьмы, эти лепестки не любят пальцев, всегда лучше понюхать, чем потрогать
от этих слов меня будто судорогой протянуло внизу живота, я вдруг увидел ее, всю мелкую латунную стружку волос и вмятинку от простуды над верхней губой, подтаявшие от жары груди и длинную спину, перетянутую завязками фартука, я увидел ее всю, как если бы раньше смотрел на кого-то другого, я услышал ее дыхание, так дышат недовольные лошади в аскотской конюшне, переступая с ноги на ногу в непривычно тесных стойлах, лет десять назад она была та еще штучка, подумал я и устыдился - эта мысль мазнула меня мокрой тряпкой по лицу - тем временем руки эдны протирали тарелки и вилки, алюминий и фаянс лениво ударялись друг о друга под крепкой горячей струей воды, она взяла чашу из под фруктов жестом священника, охватывающего потир, посмотрела ее на свет, повертела и поставила на полку, потом она чему-то улыбнулась и провела тыльной стороной ладони по лбу, отбрасывая волосы, и я умер, сгорел
лиловая гортензия разрослась неопалимой купиной, джакарандой, дождевым нигерийским лесом, я шел сквозь нее, раздвигая утренние росистые заросли, пробираясь между острыми бутонами, похожими на мумии царских детей в египетской скале, за гортензией маячила грудь под атласным фартуком, на фартуке сверкали два свежих кофейных пятна, над грудью был рот, похожий на терновую ягоду, надо ртом заспанные узкие глаза, над глазами бархатная лента, над лентой распахнутое окно с дождем, над дождем, вероятно, Бог
|
March 4th, 2007
07:17 am - оn n’oublie rien, on s’habitue
а помните проститутку камиллу, выдававшую себя за peluquera, к которой некто гантенбайн приходил, чтобы делать свой упрямый еженедельный маникюр?
стоило ему задуматься хотя бы на минуту или поглядеть на ее розовые блестящие чулки, и он бы понял, но - зачем? чтобы лишиться драгоценной добычи, на манер реймской сороки, укравшей кардинальское кольцо, но не удержавшей в клюве, потому что непременно хотелось - понять?
я стараюсь поменьше понимать, понимаете? вы понимаете меня?
|
January 31st, 2007
02:30 pm - Cito, Longe, Tarde
не пренебрегайте тайным предчувствием, говорил дефо, а ему я верю - он не пустил робинзона на вожделенный корабль, и корабль не достиг берегов, а робинзон достиг
так вот, у меня который день такое чувство, что я живу на земле горшечника: странников погребают, а меня обходят, разве я недостаточно странен?
еще у меня который день предчувствие, что мне нечего больше делать с книгами
это же просто мануалы для начинающих, говорю я вам, мутные инструкции по складыванию космоса из ледяных кубиков, но это чужой космос, он принадлежит одному существу - у всех остальных все равно не получится, только руки в цыпках и колотье в боку
то есть, кубики-то сложатся наверняка и даже смогут удержаться в пустоте, но картинка выйдет другая: у пелеаса будет сопрано, у красной шапочки - баскский берет, озеро зарастет яростной сурепкой, а тебе станет душно в сгущенке объясняемых небес
теперь я похож на ту атомную обезьяну, которую учили нажимать на кнопку в секретном бункере, изведя на нее тонну сладостей, и вот - война окончилась, на свете никого не осталось, обезьяна выходит из клетки, долго бредет пустыми коридорами, находит пульт, привычно жмет на кнопку, а кнопка не нажимается - в зале нет электричества, ну - и что теперь? чтение себя самого, жалкое как совокупление слепых в крапиве?
кто-то другой вряд ли так сыграет в мои городки, как говорил один парень, переезжая из города в город, он умер уже давно
свободная вещь!
между тем, лучшее средство от чумы – бежать как можно дальше, а лучшее средство от бездомности – возвращаться как можно медленнее
|
January 11th, 2007
06:51 am - lumen ejus obscurat
…масла, порошки и эссенции для очистки крови от черной желчи: лепестки роз, фиалки, мелисса и шафран, было написано в комментариях к папиной статье, он писал про человека с длинным именем, из которого я помнил только бомбаст, вот ведь завидное имя! я даже назвал так своего любимого медведя, набитого гречневой крупой
папа писал, а я читал, примостившись на подоконнике у него в кабинете, черная желчь, писал папа, мучила сократа и лиссандра, а константин африканский считал, что ее пары порождают меланхолию, то есть веру в наступление неблагоприятных событий, наступление чего? папа был еще жив и я ни во что такое не верил, мне просто нравилась уютная разборчивость автора – я видел как он разматывает крепкую шелковую нитку, стягивающую пучок растений, только что принесенных из леса, разбрасывает их, еще мокрые, по каменному столу на кухне, где еле теплится деревенский очаг - примерно такой, как в моретуме: малый дымок подымался еще на полене горелом, пепел вчерашний лежал, под ним тлели горячие угли - как склоняется над ними, разбирая быстрыми белыми пальцами на лепестки и стебли, отнимая корень или сердцевину цветка остро заточенным лезвием, издающим решительный стук, от которого за дверью вздрагивает его худосочная нелюбимая жена – ей-то он не хотел помочь, от ее болезни не было лекарства, мята погружала ее в сон, шиповник держал в недоумении, горечавка притупляла обиду, полынь отнимала надежду
|
December 28th, 2006
07:09 am - узнай, насколько легок ты и слаб
в анатомическом атласе, найденном у брата в восемьдесят втором году и перепрятанном понадежнее - не в том, что везалий, а в другом, с кружевными гравюрами, переложенными папиросной бумагой - печень была кирпичного цвета, почки зелеными, а гениталии были закрашены глинистой темной охрой, как будто там сосредоточился весь щебень, весь песок из карьеров - отвалов? - человеческого тела
так я и думал потом, лет до двенадцати, прозревая в каждом встречном-поперечном рыжий булыжник печени, изумрудный стебель с набухшей почкой и бархатисто-коричневый цветок между ног
когда мне рассказали, одна девочка, что все эти штуки осклизло-серые и сизые, она, мол, видела, когда была у матери на работе в больнице, я даже удивился - а рачки? а кораллы? да вся вообще океанская живность и мелочь - стоит им оказаться у тебя в ладони, как они сьеживаются и блекнут и притворяются бесцветными обломками, угольками, стружкой графита, а брось их в воду - засмеются и засияют чистыми первобытными оттенками - красным золотом и оливками, мшистой зеленью, атласным белым, вот ведь глупая девочка, про берлинскую лазурь и говорить нечего
|
November 25th, 2006
11:16 am - шаг ибиса
толку-то носить за пазухой боль, будто щенка на морозе, и дуть ей в уши и слушать ее дрожь? полный рот слов набирать, безвкусных будто школьная пенка, что толку-то? осовевшей осой увязать в гречишном меду отстраненности, на зуб пробовать тяжелый жолтый пирит, куда там эмпедоклу с его вечностью! вот камень для мораса, его, как и меня, принимают не за то, что он есть
молчаливым постояльцем сесть на веранде, на забрызганный оранжадом пластик положить локти, на ладони положить лоб и глядеть на прежний кров, на тех, кто по морю в грозу, покуда золотистая резь океана истязает поверхность зрачка, а время подбирается к тебе втихомолку, оно голодно, это оттого, что нет пищи уму, красноватая пыль твоей лихорадки и хрустящий ковер саранчи - вот его добыча, небрежная ночлежная дружба и бесснежная сухость вражды - вот его промысел, слышишь – маятником ходит у крыльца? слышишь – топает антоновкой в саду?
зимой мне снятся барочные обстоятельные сны, а днем что? будто с солнцепека заходишь в сизый крапчатый холод зрачка и весь покрываешься гусиной кожей, будто стоишь в простудном актовом зале у белой доски, теребя белый мелок – письменно ли, устно, нет твоих сил, нет больше сил править это лезвие на сыромятном ремне жалости, избавляясь от лишних слов, пока они обугливаются, бьются об углы, слова твои сослепу слепленные, вялый мускул синтаксиса, перебиранье ребер, улюлюканье, лепет
шаг ибиса, говорят, был мерой длины при построении храмов – а ибис и знать не знал, шагал себе по влажной прибрежной полосе, выискивая в песке чешуйчатый блеск, бедный, бедный черноголовый ибис – священный тот, не умеющий плавать
|
November 7th, 2006
12:40 pm - давай люблю
черные лакированые коробочки из-под чая нельзя выбрасывать, они похожи на дарохранительницы в храме сетоса, там они стоят на ладьях и хранят никому уже не нужные дары
хотел бы я знать, что дарили пта-мозе, амону-мозе и харахти
надеюсь, не байковую пижаму и не коробку с паззлами - мне такое подарили на день рождения в восемьдесят втором году и я ужасно обиделся, паззлы принес папин приятель, я его и раньше не слишком жаловал - он лоснился бородой и долго бренчал ключами в коридоре, а еще у него были толстые белые ногти
мозе означает дитя, а значит, и пта и амону могли перепадать бесполезные дурацкие вещи в обманчивых хрустящих обертках
никто никогда не спрашивал у меня, чего я на самом деле хочу, да и теперь не спрашивает
только теперь я знаю, что нет никакого самого дела
зато на рождество - через четыре месяца - тетя вера золотая рыбка принесла мне книжку про круглый хлеб, на который наступили красным сапожком, у тети веры была черная повязка на левом глазу, от этого лицо ее казалось немного пиратским и немного плачущим, а то, как ее звали в нашем доме, отдавало морской солью, водорослями и исполнением желаний, потом я узнал, что дело там было совершенно в другом
так вот, в этой книжке кое-кого сволокли по вереску на дно, и поделом, я и глазом не моргнул, зато в другой, про эгле - подаренной годом раньше - было про кровавую реку и золотую кудель, самое страшное, что я прочел за первые свои девять лет, потому что в двенадцать я нашел у брата каменно тяжелый атлас по акушерству, они его где-то украли с сапегой и запирались листать в отцовском кабинете, так вот - не знаю почему, но две эти книги слились у меня в одну, хотя потом еще
|
September 25th, 2006
10:41 am
разочаровавшись в поблекших на рассвете звездах, мальчишка авраам, перемазанный финиковым соком, поклялся не верить ничему, что может исчезнуть
будь он простодушным инком, а не сыном резчика идолов, наверняка знал бы, что звезды - служанки луны, и отлучились на минутку перестелить белье или перебрать крупу
|
|
|
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
_moses's journal