~

Tue, 15 May 2007 20:13:53 GMT

~

Tue, 10 Apr 2007 05:37:15 GMT

да в общем ничего и не изменилось
8]

Thu, 05 Apr 2007 11:42:15 GMT

*ночь

Thu, 29 Mar 2007 08:46:14 GMT

~день

Tue, 27 Mar 2007 08:33:36 GMT

cтр.58

Fri, 23 Mar 2007 21:53:31 GMT

Я обошла здание сбоку, по узенькой улочке, и там были ворота, что вели в маленький дворик. Задняя дверь была не заперта, и я вошла внутрь. Это был склад. Лучик фонарика высветил картонные коробки, пачки рекламных брошюрок, два компьютера с разбитыми мониторами. Пол был влажным и липким. Там было что-то разлито. Какая-то тёмно-красная жидкость. Потёки такого же цвета были и на стенах. Жидкость сочилась сверху, с потолка. Из-под плафонов верхнего освещения. У меня было странное ощущение, что в комнате переизбыток воздуха: слишком много молекул набились в тесное пространство. Жарко, душно и влажно. Даже свет фонарика был каким-то разморенным и вялым. Луч болезненно жёлтого цвета как будто прилипал ко всему, к чему прикасался.
Жутковатая тишина, звон в ушах. Далёкие проблески звука.
Я всё думала, почему они так беспечно не заперли дверь. А потом я вошла в помещение агентства, и всё стало ясно. Там была женщина. Одна, в темноте. Она вся дрожала, забившись в угол. Водила руками в воздухе перед собой. раскачивалась из стороны в сторону.
Да, ей было уже совсем плохо.
Искушение было велико. Мы уже видели это не раз. Необратимые повреждения. Люди владеют сокровищами и считают, что обретут в них спасенье; но потом выясняется, причём всегда слишком поздно, что есть только боль, только печаль. Но это был очень тяжёлый случай. Женщина полностью выпала из реальности. Может, она меня видела. Как я стою и смотрю на неё. Не знаю.
Я поднялась на второй этаж. Густая красная жидкость, разлитая на ступеньках, источала сладковатый, насыщенный запах. Вроде бы очень знакомый запах: что-то из прошлой жизни, вспомнить бы ещё что. Звуки сделались громче - размеренные, гипнотические. Две двери, одна ведёт в помещение, что выходит на улицу; осторожно, тихонько..
Каждый раз всё по-другому. Всегда.
Кингсли действует, исходя из своих собственных домыслов и догадок, иногда он вообще ничего не знает, но, как правило, он знает место, где находится очередной кусок зеркала. Он даёт мне подсказки, но у меня всё равно каждый раз возникают сомнения. Мне не верится, что так бывает. Несмотря на всё то, что я уже видела за последние месяцы.
Я застыла в дверях и вдруг поняла, что не могу сдвинуться с места. Как будто что-то меня держало. Это было то самое помещение, за которым мы с Тапело наблюдали с улицы. Я водила фонариком, пытаясь понять, что это за фигуры, там, в темноте. Едва различимые в слабом свете. Сперва я подумала, что это статуи. Они стояли вразброс, по всей комнате, около дюжины людей, захваченных в судорожно застывших позах. Руки подняты над головой. головы запрокинуты к потолку. шеи вытянуты вперёд. Они все замерли неподвижно. Как заколдованные. Ближайший ко мне, молодой человек, стоял на коленях, закрывая руками лицо; такая неправильная молитва.
Ни движения, ни звука. Только шум у меня в голове - словно где-то вдали звучит старомодный вальс и ветер доносит обрывки мелодии.
Я осторожно шагнула вперёд, прошла от фигуры к фигуре. Луч фонарика высвечивал лица в мелких крапинках красной жидкости. Пол тоже был залит красным, при каждом шаге подошвы слегка прилипали. и мне приходилось их отдирать.
Искажённые лица..
На одних - выражение боли. Глаза зажмурены, губы кривятся. Другие - задумчивые, удивлённые. Одна из женщин, миниатюрная старушка с седыми волосами, смеялась от радости, ведомой только ей.
У меня было явное и жутковатое ощущение, что я попала в музей, что это просто такая художественная инсталляция. Живые скульптуры или даже трёхмерные голографические изображения. Странный пьянящий запах пробудил воспоминания. В редакции, когда я сидела в лаборатории и ждала, чтобы мне проявили снимки. Когда мне не терпелось скорее посмотреть, что получилось. Да. Здесь пахло так же. Фотопроявителем. Здесь, в этой комнате. время застыло. Мгновение остановилось. Как на фотографии. В моменты подобных открытий я всегда напоминаю себе слова Кингсли, что люди играют на публику. Постоянно, в любой ситуации. Когда им больно и когда им приятно. Потом за это придётся платить. Не обязательно - деньгами. И не всегда - по собственной воле. Но так или иначе платить придётся.
Там, среди них, был Павлин.
И Хендерсон тоже. ядом с Павлином, в двух шагах от него. Её лицо не выражало вообще ничего: абсолютно пустое. Но на Павлина было страшно смотреть. Глаза широко распахнуты. в ужасе. Рот перекошен в беззвучном крике. Тело согнуто вбок. застывшие руки хватают пустоту. Я ни разу не видела его таким и теперь испугалась по-настоящему. Маска сорвана
Это страшно.
Я прикоснулась к его лицу.
Оно было тёплым и твёрдым. Мышцы, сведённые судорогой. Старый шрам. Но оно было живым. Когда луч от фонарика упал ему на лицо. Оно словно вспыхнуло красками, и зрачки жадно расширились, впивая свет. А потом он шевельнулся, Павлин. Я это видела. Он шевельнулся. Медленно, словно во сне. В недостижимых глубинах сна.
Мои пальцы, его кожа. Раньше я никогда не подходила к нему так близко. Никогда к нему не прикасалась. Интересно, а он меня видел? Он понимает, что это я?
Я вернулась на лестничную площадку, ко второй двери. Там, за дверью, была небольшая комната, освещённая густым красным светом. Вот она, фотолаборатория. Длинный стол, заставленный оборудованием. Все стены увешаны фотографиями. Лучик моего фонарика выхватывал их из подсвеченного красным сумрака: фотографии людей, застывших в последнем движении, ошеломлённых, испуганных, удивлённых. Холодных. Людей, что в отчаянии падали на колени или спокойно встречали свою судьбу. Разнообразные позы смерти. У меня по спине пробежал холодок.
Конец пути.
Слова Кингсли: за всё надо платить, в том числе и за то, чтобы произвести впечатление. Но людям не хочется этого знать, правда?
Там была одна женщина, на фотографиях. Её фотографий было, наверное, больше всех. Как будто она не могла поверить в свою собственную смерть. Вновь и вновь мне попадался всё тот же снимок: женщина в пламени.
Моё внимание привлёк сдвиг цвета. На столе. Едва уловимое шевеление, бледный проблеск лилового в кроваво-красном пространстве. Я подошла поближе, направив фонарик в ту сторону. Луч закружился.
Да, цвет. Сигнальный оттенок.
Я подошла к столу. Очень медленно. Мне приходилось буквально продираться сквозь плотный. Сгустившийся воздух. Шаг за шагом. Там стояли кюветы для проявки, и над одной из них как будто зависло бледно-лиловое облачко. Над проявителем, налитым в ванночку. В проявителе плавали фотографии. Их было много, они занимали почти всю кювету. И на самом верху были снимки Павлина и Хендерсон.
Я их достала.
Они были теплыми, липкими. И они ещё не проявились – не до конца. Я чего-то добилась, вытащив их из светящейся жидкости, осветив их фонариком? Этого хватит, чтобы разрушить чары, чтобы освободить друзей? Мне действительно показали всю правду о них? Чем я могла им помочь?
Я убрала фотографии в сумку.
Там, на столе, был пинцет. Я достала из ванночки почти все фотографии. А потом, в самом низу, краем глаза я увидела фиолетовый проблеск иного мира. Вот оно. Зеркало. Ещё один кусочек. Зеркальной поверхностью вверх, на дне кюветы. Источник страшного волшебства.
Кусочки сна, и не более того..
Главное – не смотреть. Туда, в зеркало. Смотреть можно лишь сбоку, под определённым углом. Кингсли специально предупредил. Это зеркало не такое, как все. Оно опаснее всех остальных. Я подцепила его пинцетом и достала из ванночки, осторожно, отражающей поверхностью от себя.
Осколок был маленький, размером с игральную карту, не больше. Как обычно, неправильной формы. Просто кусочек разбитого вдребезги целого. Меня била дрожь. Я положила осколок на стол, зеркальной поверхностью вниз. Нужно вернуться в ту комнату и взять сумку Павлина. Специальный чехол. Но когда я повернулась к двери, там стояла она. Женщина, которую я видела внизу. Она стояла в дверях и всё так же водила руками по воздуху, но теперь уже более твёрдо, не так рассеянно.
Это она делала фотографии?
Она попыталась заговорить. Но у неё ничего не вышло. Только невнятное бормотание, невразумительный набор звуков. Она то и дело хлопала себя по рукам, по плечам – словно сбивая воображаемое пламя. Теперь я всё поняла. И разглядела печаль, страшную, неизбывную, всепоглощающую печаль, которую видела столько раз прежде; печаль, которой пронизано всё, что так или иначе соприкоснулось с осколками этого зеркала.
- Пожалуйста..
Всего одно слово. Всё, что она смогла произнести. А потом она шагнула вперёд. Глядя на зеркало, что лежало теперь на столе рядом с ванночкой для проявки. Проходя мимо, она задела меня, и я подвинулась, освобождая дорогу.
Мне хотелось скорее закончить всё это. Я пошла в ту, вторую комнату. Кое-кто из застывших людей очнулся. Они шевелились, двигали руками, медленно вертели головой. Один мужчина лежал на полу и стонал. Ещё один парень шагнул вперёд, неуверенно, осторожно. Как будто перешагнул через порог. Павлин с Хендерсон тоже уже приходили в себя. Просыпались. Во мне поселилась уверенность, что теперь всё будет хорошо и вместе мы справимся. Обязательно справимся.
А потом я увидела девочку, Тапело. Она стояла в дверях.
- Что здесь происходит? – спросила она, оглядев комнату.
И тут раздался ещё один голос.
Я обернулась. Та самая женщина. Она нацелила на меня объектив фотокамеры, и мне показалось. Я вижу, как открывается линза – чтобы вобрать меня тоже в своё потайное пространство. Это было приятное ощущение. Как будто тебя обнимают, так ласково. Быстрая серия вспышек, мягкие жёлтые завитки перед глазами. Чёрный силуэт женщины на жёлтом фоне, а потом я отвернулась или попробовала отвернуться, пока линза опять не закрылась и не заперла меня там, внутри, насовсем, но всё вдруг стало таким далёким, и я же не могла пошевелиться. То есть по-настоящему пошевелиться, я уже ничего не могла.
~
Нун "брошенные машины"

стр.50

Mon, 19 Mar 2007 22:06:47 GMT

Весь четвёртый этаж занимал один зал. Огромное, хорошо освещённое помещение, заставленное книгами. И там была Тапело. Та девчонка, которую мы подвозили. Сидела – читала книгу.
- Ой, это вы, - сказала она. – Хендерсон, правильно?
- Нет. Хендерсон – это другая. А я Марлин.
- Марлин, ага.
- Любишь читать? – спросила я.
- Это сильно. Это действительно сильно.
Я огляделась. Все четыре стены были сплошь завешены книжными полками. Книги стояли вплотную друг к другу. Очень старые книги, почти все – в твёрдых матерчатых переплётах, хотя попадались и современные издания в мягкой обложке. Кроме нас с Тапело, в зале был ещё мужчина, служитель музея, который сидел в уголке. И, кажется, спал.
Я подошла к ближайшей полке и провела пальцем по корешкам. Интересно. Я взяла одну книгу и сразу – другую. Глянула на обложку. Прошлась вдоль полок. Вынимая книги наугад.
- Они без названий.
- Да, - сказала Тапело. – Уже без названий.
- Что значит – уже без названий?
- А вы внутрь загляните.
Я открыла книгу, которую держала в руках.
- Пожалуйста, осторожнее, - сказал служитель музея, сонно кивнув головой.
Вроде бы самая обыкновенная книга, только на страницах пропущено несколько строчек.
- Прочтите мне, что там написано, - попросила Тапело. – Вслух.
И я начала читать.
- Средь бела дня, в окружении призраков, трепещущих на ветру, хотя листья были неподвижны..
Я запомнила эти слова. Сейчас, когда я пишу, они вспоминаются сразу. Но тогда, когда я их вслух, мне вдруг стало холодно. Зябко. Мне пришлось оторваться от книги.
- Я не понимаю
- Ага, - сказала Тапело. – Странное ощущение, правда?
Я опустила глаза на страницу. Сперва я думала, мне показалось. Но нет. Те слова, которые я только прочитала.. Они исчезли.
- Что здесь происходит?
- Давайте, - сказала Тапело, - читайте дальше.
Я посмотрела на девушку. Наши взгляды встретились. В её глазах была нежность.
- Читайте.
Я опять опустила глаза на страницу..
- Чуждые всем человеческим устремлениям, в погоне за лунным лучом.
И одно за другим, у меня на глазах – тронутые моим взглядом, произнесенные моим языком, - слова исчезали с листа.
Что меня больше всего удивило, так это то, что за время нашего путешествия я повидала уже столько странностей и. надо думать, повидаю ещё немало, но эти книги, слова, исчезающие со страницы.. это меня пробрал. Почему-то. Может быть, потому, что я до сих пор зарабатывала на жизнь, работая со словами. Или же потому, что я всегда очень любила книги, много лет собирала библиотеку, читала книги и перечитывала самые любимые. Сказки, которые мне читал папа; сказки, которые я, в свою очередь, читала Анджеле до того, как её поразила болезнь; очень часто бывало, что я очень долго читала ей ту же самую сказку, вечер за вечером.
Теперь ничего этого нет. Ничего нет..
Книги, собранные в этом зале, нельзя прочесть дважды.
Я взяла с полки ещё одну книгу. И опять на обложке не было названия. А на страницах было ещё дольше пустого пространства. Там были страницы, почти полностью чистые.
- Пожалуйста, осторожнее, - сказал служитель музея.
Я пролистала книгу и нашла страниц, где ещё сохранилось достаточно слов, и начала читать.
- Таково было влияние Боуи на Англию: удар, сотрясение. Об брака инопланетянки и утончённого денди родился ребёнок, чужой всем и вся, великий посторонний современной эпохи, странный мессия из космоса..
Мне опять пришлось остановиться. Мне было грустно смотреть, как слова исчезают с листа.
- Нет, я не могу. Не могу.
- Это красиво, - сказала Тапело.
- Нет.
- Все книги должны быть такими. Я одну видела, в колледже. Хрупкий рассказ, что разрушается прямо в процессе чтения. Это как будто.. любовь, самая чистая, самая безупречная, с которой можно соприкоснуться, но лишь на мгновение, понимаете, а потом она сразу исчезнет, уже навсегда. Как вы думаете?
Я не знала, что ей ответить.
- Марлин, когда-нибудь все эти книги станут пустыми и чистыми. Они будут наполнены пустотой.
- А куда исчезают слова?
- Пожалуйста, осторожнее, - сказал служитель музея. - Мы уже закрываемся.
И там, в блекнущем свете, Тапело ходила по залу, брала с полок книги, читала по фразе из каждой.
- Вы посмотрите, - сказала она. - Тут осталась всего одна строчка. Всего одна строчка. "Все сокрушенные учатся танцевать". Вот и всё. Её уже нет.
- Куда они исчезают?
- Что?
- Когда слова исчезают, они куда-то деваются. Но куда?
Мне надо было узнать.
Мне надо было узнать, что происходит с этими словами: они растворяются в ткани бумаги или переселяются в сознание человека, который их прочитал. Или, может. они расплываются по пространству и остаются, невидимые, в этом зале. Мне надо было узнать, но Тапело мне не ответила. Она читала. Она вычитывала слова.
Шелест страниц, шёпот девочки. Блекнущий свет.
~
Нун "брошенные машины"

Fri, 14 Oct 2005 10:24:26 GMT

раскрытая тайна похожа на достигнутую мечту
теряется интрига, пропадает азарт
на короткое время упиваешься достигнутым
а потом снова поиск
того, к чему с новыми силами будешь рваться
о чём будешь видеть беспокойные сны
ради чего забудешь всё остальное
этот процесс умещается в одно короткое слово
страсть
вечный внутренний двигатель ~
именно он тащит сквозь дни,
делая каждый уникальным

и может быть
потеря страсти
означает
конец жизни)

~

Tue, 18 Jan 2005 19:11:07 GMT

На полустанке, или в шумящем аэропорту,
Или на белой пристани
в тумане вечернего полумрака –
Где-то там меня ждут
Девушка в свитере и большая собака.

Я знаю о них, хотя не видел их никогда.
Их нет даже в снах моих
сумбурных и торопливых.
Но я знаю – я должен добраться туда,
Где эти двое ждут меня терпеливо.

Это непросто, ведь белый цемент снега занёс
Все дороги и все дорожные знаки.
Но девушка стряхивает снежинки с волос,
И некоторые тают на носу у собаки.

А от вселенского холода
лопаются рельсы и провода,
И нету ни карты, ни связи –
лишь то, что чутьё подсказало.
И так страшно: вдруг я доберусь туда –
А они ушли, не дождавшись, с вокзала..

Стирательная резинка времени
Хочет оставить лишь снег.
Но я снова точу карандаш,
и опять выступают из мрака
Мои далёкие, соскучившиеся по мне –
Девушка в свитере и большая собака.