О том, когда началось осознание бремени белого человека.
Дело было в те дни, когда все то, что сейчас зовут древностью ещё даже старики не ругали, называя выдумками молодых; а "мудрость веков" щеголяла в ползунках новомодной глупости. Дело было в те дни, когда быть честным человеком все ещё было популярнее, чем быть богатым, а лучше всего, как и во все времена, было просто быть живым. И было это в те дни, когда драконы ещё появлялись в алеющих закатных небесах, но уже предусмотрительно не попадались на глаза летописцам, священникам и прочим, сколько нибудь заслуживающим доверия людям; словом, дело было в последние дни правления короля Константа.


Мир, как это и полагается всякому миру время от времени, рушился. Регулярность армагедона интересна тем, что нисколько не умаляет его значения; так и сейчас - сколько бы мудрость не говорила о том, что всякое государство обязательно однажды рухнет, сколько не писали бы мудрецы, что все в мире есть лишь суета сует, а человек суть прах и к праху вернётся - находились страстные борцы, которым казалось, нужно было точно понять, куда и что именно Суета Суёт, и как именно человек превращается в прах.

Гибель множества прекрасных рыцарей и создание потрясающе практичных рыцарских орденов как-то умели составить две грани одной монеты; одной же монетой ходили капиталам умов гибель Марка, принца Уэльского, на поединке чести против .. как бы сказать мягче.. словом, против совсем дикого пикта (это как же так повести свою судьбу, что бы малого, что оказаться на поединке чести против абсолютного варвара в качестве отвечающей стороны, но ещё и погибнуть - так?) и военный поход на Лондониум.

Вероятно, более трезвомыслящий исследователь скорее назвал бы эти события причиной и следствием - следствием падения Лондониума и предательского похода, в котором воедино собрались жестоко притеняемые пикты, несправедливо, хоть и нечаянно, обиженный Овейн, и Констант, карающий ставшего опасным бывшего своего полководца - и - все ещё верного рыцаря; следствием падения Лондониума следовало бы назвать падение и рыцарства Британии того века. Исследователю же, романтично взирающему в прошлое в поисках вдохновения, эти события кажутся лишь отголоском неких, возможно, божественных - кто знает - катаклизмов, изломавших судьбу 6-го века нашей эры. Ибо лишь вообразив себе веретена норн, вырванные из их рук шальным порывом ветра, и спутанные нити, которые, отчаявшись распутать, богини, словно слабые женщины, режут тут и там, отбрасывая перепутанные клубки; так и только так можно описать этот поход. Нам неизвестно - увы, свидетельств не осталось а те, что сохранились, чрезвычайно - о, я все ещё вижу рыдающих над погибшей спутанной пряжей норм, кромсающих ножницами по живому, - те, что сохранились, чрезвычайно отрывочны. Известно лишь, что в начала лета перед стенами Лондониума собралось огромное войско. Смею обратить ваше внимание - исследователь даже не смеет использовать слово "выстроилось" - ибо стройным войско не назвал бы даже самый пьяный пикт. Среди осаждающих были как регулярные войска Овейна, несомненно, мстящего за Мэн, и ополчения пиктов, счастливых шансу поквитаться со столько лет приводившим их в ужас Вортигерном, так и солдаты Константа, и просто случайные люди.

Битва, вошедшая в историю совсем не полностью, вероятно, следует отметить, что если и она вошла в историю, то как-то бочком, была полна разными событиями. Исследователь был бы рад описать её от первого лица, аргументируя провалы повествования горячкой битвы, но сделать это сложно. Известно, что конунг сам, увы, в битве не участвовал. Где он был - дело отдельного разговора; суть этого отдельного дела кроется то ли в суеверности тогдашних валлийцев, то ли в суеверности самого конунга; но без драконов в небе явно не обошлось; впрочем, заверяем вас, это не может быть забыто и будет рассказано. Заманчиво было бы описать битву от лица Хорсты - но всем известно, что отважный сакс погиб в том сражении. Впрочем, некоторые источники утверждают что вскоре отважный ярл был воскрешен чудесным образом с использованием волшебного котла. Довериться этим источникам было бы соблазнительно, но неверно - они расходятся в деталях. Все описания волшебного котла, помогавшего воинам Вортигерна вернуться в строй даже после небольшой смерти, едины в одном - воскресший воин возвращался абсолютно немым; а вот Хорсту описывают, как вернувшегося без изменений. Впрочем, возможно, восстановить связанность источников может понимание характера ярла - кто знает, может, в его случае немота и впрямь была незначительным, не стоящим упоминания приобретением...

Так же неясны и туманны и судьбы других участников. Посему - не станем делать вид пророков, и приведём лишь один, действительно важный факт.

Стены Лондониума рухнули, большая часть саксов спасались на кораблях; многие как среди саксов, так и среди разнонародных нападавших, лежали убитыми. Над утомленным сражением Альбионом висела, колыхаясь на серебрянных гвоздях, ночь спутанных судеб. Всю эту ночь капитан гвардии Камелота и собственно гвардия пилили стены Лондониума. Задача, поставленная перед отважным воином, была столь же ясна, сколь невыполнима - от Лондониума не должно остаться следа. Все просто - павшая твердыня бывшего лучшего военачальника никак не может оставаться на карте новой и правильной державы. С точки зрения Константа это был стратегически обусловленный шаг; с точки зрения простого гвардейца - очень много бестолковой работы. Довольно сложно распилить то, что другие на совесть строили. И в этот ча, при этих условиях и обстоятельствах, под стынущим небом в самую плоть истории вонзилась кинжальная фраза гвардейца:

- Капитан.. Того.. Это.. Всё пилить ваще, что ли?... - в голосе вопрошавшего звучал обоснованный трепет Сизифа.

Что мог ответить капитан гвардии маленького, безвестного городишка - Камелота? Он взглянул на робкого салажонка, поплевал на руки, и голосом человека, у Котрого Тоже На Ладонях Мозоли, сказал...

Напрасно вы краснеете, о читать мой. Ибо именно в этот час из хаоса восстал оформленный образ настоящего джентльмена. Дух истинного англичанина, диктовавший Киплингу и Мору; водивший Ливингстона и сэра Френсиса Дрейка, он, не что иное, сказал в ночи голосом капитана, тем самым на века поднимая знамя прогресса и гуманизма:

- Победил - пили!

Над единой отныне Англией мерцали, маня уйти в ночное море вслед за саксами, пророческие созвездия.