На Балаклавском темно, проспекте метет, сыро и ноги совсем промокли, а когда ноги промокают, меня начинает мутить и голова кружится. Спрашиваю у прохожих: «Не скажете, где тут дом 28А?» «Там, вроде!» – отвечают, и я послушно иду туда, за последние двадцать минут уже три разных «там» обошла.


Наконец, возникло передо мной неясного цвета и неясной архитектуры здание, на котором светится: «28А» Обхожу по периметру: дверей много, и все, кроме одной, закрыты. «Здравствуйте, это дом 28А?», – спрашиваю у милого, но уставшего лысого охранника. «Да». «Тогда пустите, я к вам», – и показываю бумажку. «С удовольствием бы, да не могу. Тут у вас 28А по Балаклавскому, а у нас по Азовской». «Как так, да ведь все остальные-то дома по Балаклавскому. Откуда Азовская тут взялась?» «Ну, это сложно объяснить. Просто взял кто-то добрый и поставил тут 5 двадцать восьмых домов по Балаклавскому и 5 двадцать восьмых домов по Азовской. Так что вам не к нам».


Мозг мой начал сбоить, мало того, что ноги промокли, – но пришлось уйти. Опять пристаю к прохожим: «А не знаете, где тут дом 28А по Балаклавскому проспекту?» Теперь почему-то отвечают чаще: «Да вам, наверное, не А, а Г нужно!» «Нет, – говорю, – мне А нужно». «Ну, – говорят, – такого не знаем, вот если бы Г или В…»


Сворачиваю дальше от большой дороги, в глубь дворов, и действительно вижу еще одну табличку: «28А» – на магазине запчастей светится. Захожу и спрашиваю: «Это дом 28А по Балаклавскому проспекту?» «Да», – говорит продавец за прилавком, такой же усталый, но не лысый. «Ну тогда позовите-ка этого человека», – и показываю бумажку. «А у нас нет таких, не по адресу пришли». «Да как же нет, – говорю, если у вас 28А по Балаклавскому?!» «Тут, знаете, сколько таких 28А? – 8 штук!» «Да нет. Половина-то по Азовской, и не все же А, есть еще и Б, В, Г!» – честно говоря, я уже не на шутку с ума сошла. «Может, и есть другие, а по Балаклавскому проспекту восемь домов стоит 28А, я тут полжизни работаю!»


…Еще днем я искала ответ на зачетный вопрос по истории отечества: почему те реформы, которые были с успехом проведены в Европе, не дали никаких результатов у нас, – а теперь нашла. Иду дальше, хотя теперь уже не просто ноги мокрые и снег валит, а по-настоящему страшно. Вижу, стоит группа людей, крепких, с суровыми лицами, стоят и беседуют. За ними автомойка с надписью «28А». «Здравствуйте, это дом 28А по Балаклавскому проспекту?» «Да», – отвечает один из них, тоже уставший. «А нет ли здесь такого человека?» – спрашиваю я и опять показываю бумажку, уже помятую и мокрую. «Нет, а зачем вам?» От бессилия переступаю рамки приличия и отвечаю вопросом на вопрос: «А тут действительно восемь домов №28А по Балаклавскому проспекту?» «Может, и больше». «А где же они все?» «Там, – говорит он и показывает в сторону темного длинного забора. – Идите туда, а как забор повернет, и вы поверните, там и будет».


От вида этого забора мне захотелось плакать. Чтобы срезать путь, иду прямо по снегу, все равно уже ноги промокли. Забор и впрямь повернул, а за поворотом пустырь и опять зигзаг забора. Фонарей нет, только собаки что-то ищут в снегу. Решила вернуться и попросить кого-нибудь меня проводить, но людей, конечно уже не было.


Чуть поодаль яркое пятно заправочной станции, там люди есть, так что решила идти туда, в конце концов, возможно, там тоже 28А по Балаклавскому проспекту. Подхожу, а там Серый, заправляется. Честно говоря, обрадовалась ему. «А не подскажете, где тут дом 28А, по Балаклавскому проспекту?» Он улыбается, праздник у него: «Туда идите, где забор, вдоль него пойдете, а как забор повернет, и вы поверните».


Пришлось опять возвращаться. Фонарей нет, собаки, пустырь, я уже плачу, потому что страшно и ноги мокрые, а забор все продолжается. Наконец, он еще раз повернул – и теперь уже прямо потянулся вдоль улицы на бесконечное расстояние. Спрашиваю у прохожих: «А где тут дом 28А по Балаклавскому проспекту?» «По Балаклавскому?! Откуда тут ему взяться, вам туда надо, обратно».


И я пошла обратно, побежала. К черту всю инквизицию – я домой хочу, подальше от безумного этого проспекта.


Так начинается одна очень страшная сказка.


Дело в том, что потом снег стал таять, и в январе его не было уже совсем. В январе в Москве шел дождь. Причем не просто шел, а шел и шел, и заканчиваться не собирался. Он шел так долго и был таким безнадежным, что я стала думать, особенно вечерами, когда зажигались фонари и все становилось оранжевым, что скоро должны появиться мокрецы. Но они как-то долго не появлялись, и у меня терпение кончилось, я стала думать о Серых.


Вот когда читала Стругацких, думала, какие же мы цивилизованные, какие мы развитые, молодцы. А в январе, когда ноги были все время мокрые и от этого мутило, я поняла, что мы живем в Средневековье, в темный век, когда должно быть очень страшно ходить по улицам, на которых царят Серые.


В январе 2007 года на улицах средневекового города-государства Москвы порядки устанавливали Серые. Над ними были, конечно, хозяева, но они были далеко, они хорошо одевались и хорошо пахли, они говорили о построении правового государства и стабилизации экономики, увидеть их можно было в основном в пластиковых коробках со стеклом, откуда они приветливо улыбались всем каждому. Но в повседневной жизни хозяевами были именно Серые: они собирали деньги с торговцев, руководили нищими и бездомными, алкоголиками и наркоманами, а также ворами, убийцами, угонщиками машин, торговцами оружием и наркотиками. Всех их Серые и используют по собственному усмотрению; они могут войти в любой дом, схватить, кого захотят, допрашивать и пытать; на улицах города они могут делать все что угодно. И спрос с них небольшой: доля и хорошие показатели, которые можно было бы огласить для народа.


Народ этот, согласно правилам эпохи, был представлен различного рода зависимыми категориями, то есть народ был весь зависимым и работал на своих хозяев, чтобы они разрешили ему жить. Говорить о том, что некоторые категории зависимого населения были более свободными, чем другие, нельзя, – вернее будет сказать, что одни были богаче, чем другие. Ну и, конечно, была широчайшая прослойка людей, относящихся к «группе наибольшего социального риска». Все люди всех профессий, уровней образования и жизни, работали, во-первых, чтобы прокормить своих хозяев; во-вторых, чтобы прокормить себя и сохранить свой маленький мирок, блаженное пространство, которое в книжках еще называется гражданским обществом; и, в-третьих, ради показателей, которые хозяева потом показывали той части народа, которая конкретно об этих показателях еще не знает, и всему миру, чтобы всем стало понятно, что они живут очень хорошо.


Показатели – это прекрасное изобретение, которое позволяет наглядно показать, что все системы работают эффективно и надежно, поэтому они введены во все сферы жизни. А у Серых вообще все держится на показателях, которые у них, следуя особенностям работы, называются палками. Палки эти делаются в необходимом количестве всеми правдами и неправдами, палками торгуют, ради палок подкидывают в карманы пакетики с белым порошком и патроны, и любые другие товары, ради них проводится плотная работа с бездомными, которые охотно подписывают чистосердечные признания, ради них отдается даже часть прибыли с угона машин и операций по мошенничеству с жильем. В общем-то, палки – это единственный поводок для Серых, который может использовать та же инквизиция, чтобы заставить их работать на себя и не кусаться.


А инквизиция-то наша совсем не та, что была в прежние Средние века, нету ни размаха, ни блеска, и повадками своими инквизиторы больше все больше напоминают Серых. В своем кругу инквизиторы Серых презирают, не считают их за людей, но отношения поддерживают самые тесные, торгуют с ними и используют как для грязной работы, так и для маленьких личных нужд. А возглавляет инквизицию генеральный прокуратор, который, следуя древнейшему значению своей должности, является любимым и надежным рабом своего хозяина – главного сюзерена нашего времени.


Так вот, чтобы самим не отстать в показателях, инквизиции нужны ноги, а ноги – это Серые, и палки. которые мы им можем дать, заставляют их работать на нас. Хотя, конечно, большой вопрос, кто кого использует. Думаю, что Серые только в силу привычки поджимают перед инквизицией хвосты, а в душе презирают нас еще больше, чем мы их.


Когда-то я очень любила и жалела Серых, потом появилось чувство брезгливости, теперь я их боюсь, и инквизиторское удостоверение очень меня греет, когда я прохожу мимо них, – знаю, что не посмеют тронуть.


Как живут остальные люди – я не понимаю, ведь на самом деле, если ты вышел из магазина и тебя не остановили и не обнаружили у тебя незаконно вынесенных колготок на сумму 3 тысячи рублей, – это удача. Вообще, если Серые не обращают на тебя внимания – это удача, и удача, что, выйдя из дома рано утром, вечером ты вернулся обратно. Наверное, людей спасает то, что они не знают об этом, иначе все бы сошли с ума. А может быть, все просто сошли с ума, и это их спасает.


Вот вчера сижу, заполняю карточки – по которым показатели проверяются. А там пункт такой есть: мотив преступления. Я его очень не люблю, он лучше других характеристик отражает все происходящее, потому что самый популярный вариант – корыстный, либо хулиганский, либо бытовой; ни разу не заполняла еще карточки на преступления, совершенные по идеологическим, политическим или религиозным мотивам, – это очень сложно для Серых, такие им не под силу., а может, такие теперь людям вообще не под силу.


И вот инквизиторы подтягиваются в кабинет: будем пить, надо же отдыхать как-то. Надо пить, чтобы расслабиться, очистить мозг и утром начать сначала. Больше всего пьем в конце месяца, когда отчет показательный сдадим. Говорим о том, что один человек, рассказавший о замечательной схеме угона машин под прикрытием Серых, показания свои дал на самом деле под пыткой, будто бы били его руками и ногами по разным частям тела, и лицом об дверь тоже, вот он и оговорил невинных, а теперь отказывается. Одни Серые били, чтобы он на других показал, – это странно, обычно они заодно; значит, не поделили что-то. А инквизитор наш сидел и смотрел, как его бьют.


– Да ну, неужели бы он так сидел? – спрашиваю.


– Хм, вполне мог, – отвечают с улыбкой.


– А ты? – спрашиваю.


– Ну, некоторые выходят из кабинета, – смеются.


Нет, это уж совсем мелко. Раз допускаешь, так сиди и смотри, так честнее, а то умыл руки – и ни при чем. Хотя, разве честь делает показатели? Только я этого не сказала – тоже руки умыла.


– Вообще, никогда не надо обманывать. Вот одного били тоже, долго. А он не признался. Теперь суд вынес приговор – невиновен. А этот и так правду говорить не хотел, а теперь еще и отказывается, – опять смеются.


...Надо смеяться, чтобы не переживать сильно. Вот я кино про фашистов смотрела – тоже смеялась.


– Слишком ты впечатлительная, – один говорит. – А видела, как человеку голову отрезают?


– Нет, не видела.


– Смотри, – и показывает видеозапись на мобильном телефоне.


А голову человеку отрезают очень просто: кто-то держит его, чтобы не вертелся, а другой берет его за волосы, поворачивает набок, а в другой руке нож, длинный, кухонный. Этим ножом по бледной шее – чик-чик-чик, – и черная кровь на землю. А тот уже не кричит, щеки зеленые. Ему голову задирают и дальше – чик-чик-чик – и отрезали.


– Зачем они ему голову отрезали? – спрашиваю.


– Он наш, а они враги. Поймали его, вот и отрезали. Наши им тоже отрезают.


Я поняла, что так все делают на войне, только не спросила, зачем он это у себя на телефоне держит и людям показывает, – растерялась, ощущение возникло, как будто ноги промокли. Потом маме рассказала – она засмеялась, конечно; если бы мне рассказали, я бы тоже засмеялась.


Вот тут можно было бы заполнить карточку, и написать, что мотив идеологический. Но это для Серых слишком.


Потом позвонили и сказали, что труп обнаружили, и надо выезжать. И дежурный инквизитор поехал, а я пошла домой: поздно уже.


А утром в коридорах образовался детский сад: инквизитор ходит от своего кабинета до кабинета начальника, а за ним четверо детей гуськом. Потом позвал меня допрашивать их. Это детишки – из интерната, один постарше, 16 лет, другим по 14. Изнасиловали друг друга: старший держал одного, пока другой его насиловал, а потом тот его, а третий смотрел, а потом они подрались и одного в больницу забрали. Но теперь они все помирились.


В другой кабинет захожу – там баррикады: все заставлено картонными коробками с контрафактными дисками, которые сейчас на каждом углу продаются по 70 рублей. За столом юноша сидит, печальный – хозяин, позади него Серый, улыбается, палочку заработал. Инквизитор сидит, допрашивает. Я напротив села, смотрю, нет ли синяков. Да нет, не видно; правда, говорят, у них разные способы есть, что и не видно ничего, хотя тут не били, наверное, так все объяснили. Тут ведь как повезет: одни платят, другие платятся, это ведь тоже Серых епархия. Смотрю на юношу – ему совсем что-то грустно, хочется пожалеть, ведь ничего страшного не случится: дадут пару лет условно, зато уже ученый, знать будет, как и с кем договариваться. А инквизитор молодец, доброжелательно разговаривает, с пониманием – сам такие же диски покупает, более того, мы эти, изъятые, какие в суд не направим, разберем себе.


А мне опять карточки заполнять; мотив пишу – корыстный.


К вечеру опять собираются. Спрашиваю, что за труп вчера нашли. Говорят, девушка с раной в груди. Но самое странное – с адресом путаница вышла, потому что на доме табличка виси: «Балаклавский проспект, 28А», а это вовсе не Балаклавский проспект, а улица Грина.


– Одна рана?


– Одна.


Странно. Если ножом – так всю истыкают.


– А нашли нож?


– Нет.


Читаю материалы: ночью шум был страшный, крики; что кричали, непонятно, голоса женские. Потом, ближе с часу, стихло. А утром девушка не вышла, а соседка-старушка забеспокоилась. Она и ночью беспокоилась, когда шумели, но Серых вызывать не стала – ждала, чем кончится. А утром решила в квартиру ту позвонить, звонила-звонила, никто не открыл. Вот она и вызвала дежурных. Те дверь открыли, а там она лежит на ковре в комнате, грудь черная. Других повреждений нет. Обстановка в целом не нарушена. Свет в комнате включен. Форточка открыта.


– А как вышли-то из квартиры, если дверь закрыта? Не через окно же?


– Ключи были.


– А старушка-то не видела, не заметила, с поста отлучилась?


Дальше смотрю: в кухне порядок также не нарушен. На столе – набор ножей, лезвия разной длины из металла белого цвета, ручки деревянные, светло-коричневые; одного не хватает, самого длинного.


– Этим ножом, значит. А отпечатков по квартире много?


– Нет, отпечатки только убитой.


Старушка рассказывает: людей в квартиру приглашала не часто. Утром на работу уходила, при встрече здоровалась, улыбалась, веселая была. Из других чаще всего видела одного молодого мужчину: роста среднего, телосложения среднего, волосы темные, короткие, одет опрятно; кто такой – не знает, приходил чаще вечером, иногда, по выходным – днем, иногда оставался на ночь, при встрече здоровался, улыбался. Были ли у него ключи – не знает. Раньше иногда тоже ругань слышала, голоса женские. Приходил ли кто к ней в тот вечер – не знает, не уследила.


– А кошку этой старушке отдали?


– Не было никакой кошки там.


– А вот тут написано, что на кухне блюдце стоит на полу.


– Может, через форточку выпрыгнула.


Вот, была кошка – старушка пишет, иногда выбегала на лестничную клетку, серая, крупная, красивая; куда делась – не знает.


– А фотографий не нашли в квартире?


– Нет.


– И что теперь делать будете?


– Дождемся экспертизы, поручили отрабатывать соседей, знакомых, по работе, пусть ищут, опрашивают.


Да, уж Серые-то найдут.


Выхожу на улицу, а небо чистое, холодно, луна светит; дождь кончился. Иду не спеша, пока опять не полило, а у глухой стены желтоватого дома, освещенной белым светом, стоит молодой мужчина: роста среднего, телосложения среднего, волосы темные, короткие, одет опрятно. Из кармана полупальто видна деревянная ручка светло-коричневого цвета.


Я замерла, зажмурилась. Открыла глаза – стоит, меня не замечает, еще далеко до него. Смотрю на него, на ручку ножа, торчащую из кармана: это бред, так никто не делает; надо просто идти домой. Но идти-то надо туда, мимо него. Страшно, особенно с луной; от нее всегда еще страшней. Тут дворы, редко кто ходит, машин почти нет, да если бы и были – никто никогда не остановится. А патрульная машина рядом, за углом, через несколько домов.


Звонить Серым?


Или сделать крюк и обойти. И пусть уходит, подумаешь, убил, мало ли почему; но телефон уже держу в руке. Почему же он стоит? Ждет кого-то... Кого ждет? Я уже набрала номер.


– Приезжайте.


Адрес спрашивают. «Балаклавский 28 А». Тьфу, нет, конечно, другой. Приезжайте.


Он стоит, не уходит; ждет. Вот и машина, подъехали к нему, сразу увидели, схватили, прижали к машине, забрали нож; он оглядывается. И увидел, как кошка пробежала под стеной, и я увидела. Посадили его Серые в машину и увезли. А завтра к нам привезут, на допрос.


Действительно, утром его привезли, а мы в кабинете еще баррикады не разобрали, но ничего, будем психологическое давление оказывать.


– Почему ножик-то не выкинули?


– Забыл.


– Значит, вину свою признаете?


– Mea culpa, - улыбается.


– Так признаете вину?


– Нет, конечно, вот еще.


– А зачем нож-то с собой забрали?


– Ну, не оставлять же.


– В каких отношениях были с убитой?


– В хороших.


– А убили ее почему?


– Да это не я. Я ж не признаю.


– А кто тогда? Кто, по-вашему, мог ее убить и почему?


– Не знаю. Может, готовила плохо?


– Если не убивали, зачем нож взяли?


– Чтобы запутать следствие.


– Значит, убийцу покрывали?


– Да.


– А как в квартиру попали? Где ключи?


– А мне ключи не нужны. Я так прохожу, сквозь стены.


– А убийца через форточки? – не выдержала, спросила.


– Точно! – он даже обрадовался.


Я вышла, потому что еще немного, и я могла бы поверить, что девушку убила из ревности серая кошка, которая затем сбежала через окно, а этот человек, пройдя сквозь стену, увидел несчастную, вытащил у нее из груди нож, желая то ли запутать следствие, то ли убить кошку, которую он и поджидал там у стены.


В коридоре узнаю хорошую новость: осудили убийцу своей матери. Такая нормальная была семья, среднестатистическая: мама, папа, сын с женой и старенький дедушка. Вот однажды мама взяла и убила папу скалкой, и вынесла на балкон. Начали процесс инквизиционный, но пока волокита да бюрократия, сын взял да и убил эту свою маму, сковородкой, отнес ее в ванну – помыть, и пол в коридоре помыл. А тут и жена его вернулась домой, и живут они там теперь со стареньким дедушкой. Вот нормальная история, правдивая и реалистичная, не то, что это безумие.


А вечером все-таки страшно выходить было, хотя небо опять затянуло и луны не видно; просто предчувствие какое-то. И не зря: только за угол завернула, как какая-то подлетела, набросилась на меня, к стене придавила. «Ненавижу! Ненавижу! – кричит, – убью!». Но я даже как следует испугаться не успела и закричать, как ее Серые скрутили – их всегда около нас много шатается, – скрутили ее и в машину посадили.


– Ничего? – Серый спрашивает. – Сейчас мы ее оформим, целый день сегодня тут крутится, думали, кого поджидает, – улыбается, довольный.


А я ему в ответ и не думаю улыбаться, смотрю презрительно прямо в глаза. Надо сказать, чтобы отпустили ее, не трогали… Но не сказала, поправила шапку и пошла к метро, домой. И я себя ненавижу.


Так эта сказка и закончилась: утром вышла на улицу и не поняла сначала, почему так тихо и спокойно. А потом смотрю – снег выпал, много, и все идет, падает мягко, и все кругом засыпает, все белым становится. Думаю, хоть бы совсем засыпало этот город.