Письма осени

завтра до 6-00 что-нибудь обязательно будет
в противном случае считайте меня... читайте меня... не читайте меня!

каждый ронин
бредил в детстве
небес покореньем

она садится за стол и берет карандаш
острый, как меч, заряженный словами
как патронташ,
охватывающий талию. слова как патроны - всегда под руками;
не нужно ей лезть в карман
за новою рифмой.
но она высчитывает логарифмы
потому, что завтра с утра матан.

он садится за стол и пальцы кладет
на плоскую плитку клавиатуры.
завтра будут классы, поля и структуры -
завтра по программированию зачёт.
но он запускает ноутпад и пишет свой новый стих
просто потому,
               что он псих.

имя не называй руки в карманы медленно искоса прищурно глянь в глаза трезвый с утра от воскресения пьяный можешь нажми на газ не хочешь на тормоза

номер ее запомни не вздумай записывать десять раз повтори как знаки числа пи ничего не рисуй на заборах стенах и виселицах если нарисовал быстрее сотри

в субботу позвони на рубеже двенадцати сиди на полу спокойно пей текилу со льдом шесть гудков выслушай из той реальности подумай о том что поздно брось трубку облом

допей досмотри домучай проходит быстро из пальцев в эфир утекает тяжелый вздох кому гробовщик кому метель а кому-то выстрел кто-то вернулся во францию кто-то в россии сдох

представь ее пальцы талию глаза и шутки дыши не дыши больше не представляй замри отключка на семь часов кофе бритва маршрутка сиди хорошо работай рождайся живи умри

номер забудь впрочем ты и тогда не запомнил не сможешь забыть просто запиши в телефон пойщи свежий плейбой найди пожелтевший омни читай отдыхай поспи просыпайся подъем

Город заснул, в городе осень, не забывайте выключить свет. Снулые сумерки вечер уносят. Ночь. До свидания. Здравствуй. Привет. Завтра к заутрене утро заглянет, завтра случится случайным числом. На проводах разговор оседает. Завтра случится. Когда-то. Потом. В окнах сереет низкое небо. В доме тоскует задумчивый кот. Завтра он не был. Пока еще не был. Завтра он будет. Но будет не тот. Завтра засветится бледное солнце. Завтра начнется настырным лучом. Кот остается. Пока остается. Завтра он будет совсем ни при чем. Он и сегодня не очень при чем-то. Кот – просто символ, напыщен и сер. Кто там смеется за левым плечом-то? Ах, это вы? Здравствуйте, сэр.

Доброй вам ночи.
Ваш тамагочи.

ты выходишь на пьяцца смешным арлекином: легкий плащ-домино, 200 грамм натощак. в этом городе сны фантастически длинны, в этом городе смокинги сходят за фрак; здесь за франк апельсины в воздушной корзине, здесь за шиллинг друзья на полдня и на час, здесь кругом магазины, в которых витрины, а в витринах на стендах живое сейчас. синусоидой ног ты бредешь по аллеям, ерундовой весной заслоняя любовь, в этом городе модно прослыть дуралеем, это просто, поверьте. тут рифма про кровь. кровь по венам (раз взялся, продолжу банальность) протекает безумной весенней рекой, это город меняет цвета и тональность, это город и хищный, и чуждо-чужой. в этом городе курсы растут как побеги из тюрьмы твоих глаз, из цветов твоих слез, в этом городе мы, совершая набеги, уплываем, теряясь, летим под откос. в этом мире звонков и пустых обещаний, расстояний, прощаний, смешных поездов, прорастает душа, словно тени латаний, уплывает душа, напевая без слов. уезжает последняя в прорехах крыша, не оставив тебе ни стыда, ни следа, мы смеемся и плачем, друг друга не слыша, мы подумали "нет", мы ответили "да". мы ответили "да", пальцы накрест в кармане, в голове накрест мысли, в ботинке дыра, я один в этом дне, как в дешевом романе, доживу до тебя, дотянусь до утра.

Здравствуй, серое солнце нового дня

Ему говорили: «Иди, найди себе бабу, купи себе тачку, да выпей водки».

«Нет», – говорил – «не пойду, у меня еще песни не писаны».

Ему говорили: «Построй себе хату, выучи инглиш, устройся работать».

«Нет», – отвечал – «не могу, слова жгут мои пальцы».

«Дурак», – говорили, – «кому они надо, рифмованный воздух?»

Он улыбался, смеялся и плакал, и плакал стихами.

Ему говорили: «Умрешь ни за грош, неизвестным и голым».

Он рисовал на стене треугольные окна;

Солнце и осень искали его в этом мире,

В мире другом он сам себе выдумал солнце.

Выдумал осень с зеленым горячим самумом,

Зарифмовал Маяковского с Бродским под музыку Глинки,

Зашифровал имя Цвейга в кроссворде венгерском,

Узлом завязал ассонансное танго с сонетом великого Данте,

Умножил себя на константы и произвлекал все квадратные корни,

Из рыхлой земли небосклона. А после? А после…

О, дщерь ночей анисовых,

В чащобе рощи тисовой

Ты жгущей крапивы

На завтрак мне нарви.

В борще ее с редисом ты,

С свеклой и крупкой рисовой

Вари, чтоб щи немыслимо

Сварилися вкусны.

Я одичал, я отощал,

Я посвящал стихи борщам,

Я обещал, что всех мещан,

Сожру я натощак.

Из крапивы распаренной,

И из крупы из Вариной,

И из свеклы из вареной,

(Да-да-да-да-да-да!)

Светланой мне Извариной

За три минуты сварена

И к завтраку подарена

Волшебная бурда.

Мещане праздник празднуют,

Пищалки громко вязгают,

Пищали в воздух лязгают,

В пещере, тих и сыт,

Дракон спокойно спит.

Попы отрастили брюхо и ездят на черных мерсах,
Монашки идут в проститутки, секретарши и стюардессы,
Сбор на постройку храма котируется на торгах
Как 83 грамма «Обычного порошка».

Всюду царит разнузданность, сплющенность, сморщенность, ссученность,
Господи, дай мне силы уверовать в твою сущность.

«Rape me» доносится нежно из батюшкиного мобильника,
Язык на причастьи встречается с облаткою напильника.
Металлисты поют «Аллилуйя» на берегах Евфрата,
Невинность Пречистой Девы епископ продул в карты.

Всюду бытует праведность в образе козлорогатости,
Господи, дай мне силы поверить в твою благостность.

Свидетель дает показания против ответчика Яхве;
Хотелось сказать «окстись», сказалось «да ну нахуй».
Пелевин закончил «Числа», взялся за «Второзаконие»,
Папа Римский приветствует паству вытянутой ладонью.

Всюду присутствует искренность вертикальных зрачков,
Боже, пошли мне силы поверить, что ты не таков.

Набожность Мэрлина Мэнсона кажется мне очевидной,
Пускай подтвердит Фрейд, ему оттуда все видно.
Казандзакис – великий грешник, Мэл Гибсон – великий святой,
Доброе тебе утро, последний христианский герой.

Дай моему мозгу отдых, дай моему сердцу огня,
Дай мне рифму и слово, а после забудь про меня.

http://khadanovich.livejournal.com/42713.html

Каждому теннисисту

по чайнику и по машине,

Мы, белорусские люди, работаем на Белшине.

Каждому хоккеисту

по спутнику и электрической бритве,

Мы, мирные люди, участвуем в этой битве.

Каждому таэквондисту

квартиру в центре Минска,

Мы, пацаны с Малиновки, кому-нибудь морду начистим.

Каждому вратарю

по бабе и батлу пива,

Мы, бойцы БНФ, читаем Нашую Нiву.

Каждому Хадановичу

(хоть он не спортсмен, но все же)

По записи ЖЖ и юзерпику с довольной рожей.

Каждому дай ты, Господи,

поэту по рифме ебической,

Мы, столичные жители, выходим на Ботанической.

Каждому президенту –

 фамилию Лукашенко,

У нас Megadeath играет в 4 ночи за стенкой.

Нашему теннисисту чайник нафиг не нужен,

Пошли ты их, Господи, что ли

гулять по осенним лужам.

Пошли ты гулять, Боженька, хоккейных фанатов на ***,

Пошли всех животных в Бобруйск,

Одиссея пошли на Итаку,

Пошли и меня за всеми за глупое словоблудие.

Мы? Белорусы? Минчане?

 Мирные? Добрые? Люди?

меня удивляют троллейбусы,
которым со мной не по пути.
еще хорошие книги,
горячий завтрак
и умные комментарии глупых людей.

а также пингвины, окна и
термодинамические постоянные.
произвольные.
и методы их вариации.