Я возвращаюсь с танцев, сегодня пятница. На моей коже десятки отпечатков рук моих партнеров, но меня не оскорбляет этот факт, как не оскорбит инструмент прикосновение музыкантов. По спине вьется холодок - футболка еще влажная от пота, но это хорошо. По Рождественке прохаживается дерзкий ветерок, гонит по высохшему асфальту белый целлофан. Я люблю пустые улицы, здесь нет людей, главный персонаж здесь - ночь. Моя тень на асфальте становится длинным шагающим деревом, и я ощущаю себя такой же вольной и сильной как эти тополя на пустыре, в кронах которых шумит опасный весенний ветер. Я счастлива, потому что чувствую, как под асфальтом бьется пульс зарождающейся жизни. Я счастлива, потому что бесконечно люблю.
В простенке домов сидит бомж в обнимку с псом, они о чем то-говорят.

Океан так близко, прямо под балконом блочного дома. В корнях кустов сирени плавают медлительные скаты, глуповатые рыбы-мячики забираются по ветвям ко мне в комнату и прыгают по мебели. Столько труда стоит их выгнать.

"Нигде, ни в какой стране я не слышал звуков столь же меланхоличных и душераздирающих, как у лиссабонского точильщика. Этот мастер обычно возвещает о своем прохождении по улицам, выдувая из свирели всего несколько звуков, они протяжны, вибрируют, пронзат тоской и обрываются выкликом на высокой ноте, как будто песню ранили. Точильщик обычно высвистывает свою безысходность в жаркие послеобеденные часы, когда солнце усыпляет высокие деревья и ветер вязким дуновением тянет по мостовым. Будто бы последний живой человек выпевает свою тоску в брошенном городе.
А перед закатом я снова слышу его, когда к воздуху возвращается прозрачность и деревья начинают курить свои благовония. Вот самое совершенное выражение того, что называется saudade. ( Read more...Collapse ) ".
Мирча Элиаде "Жатва солнцеворота"

А мне хочется, чтобы снег пошёл.
Когда мы все были маленькие, первый снег всегда был радостью.
Наш блочный (наверное яблочный?) дом на Пролетарской набережной был длинный как змей и стоял он на окраине твери, а позади него была сосновая роща. Жутковатое местечко, но когда выпадал снег, все преображалось. Дедушка выносил из подъезда мои корявые саночки, и мы начинали вечернюю прогулку. Сосны в снегу пахли особенно свежо и сыро, зимние сумерки ложились густым ультрамарином; вообще непонятно, как же может синий цвет быть таким синим?
( Read more...Collapse )

Среди странноватых книг и предметов, забытых здесь четыре года назад, радостнее всего было найти томик шведского поэта Транстрёмера, друга моих полночных бездомных прогулок по столице. Его заучивают наизусть и в эйфории бормочут в последнем вагоне из центра, когда муторный алкогольный восторг превращает движение по прямой в увлекательную дикую карусель.
"..звенят тамбурины льда.. От моей одежды исходит голубое сияние. Зимнее солнцестояние, звенят тамбурины льда. Я закрываю глаза". Тогда он незаметно появляется в вагоне, высокий худощавый и похожий на вытянутого в мачтовый лес Гагарина. Он садится рядом, берет мою руку в свою и с замиранием слышу его суховатый низкий голос, теплый как кедр. Он говорит тихо, шум метро растворяется: "Ett blått sken strömmar ut från mina kläder. Midvinter. Klirrande tamburiner av is. Jag sluter ögonen".
Из моей одежды
льется голубое сияние.
Зимнее солнцестояние.
Звенят тамбурины льда.
Я закрываю глаза.
Есть беззвучный мир
есть щель
где мертвых тайно
переправляют через границу.

Томас Транстрёмер

Я безумно хочу в париж. Я хочу в париж так, что все остальные хочу отступают в зад. Наверное я могла бы заработать денег, но рисовать я больше не могу, а торговать бананами мне не дадут. Кто доверит мне бананы? Хотя какой перформанс можно устроить из продажи бананов! О боги!
нотрдамдепари голуби летите перлашез с мертвыми гениями сена с утопившимися поэтами мокрый асфальт в нем отражаются огни кафе ночные французы носатые люблю носачей тени от их носов зантмевают луну. вместо солнца помятое велосипедное колесо образца века19 аленделон непьет одеколон его серый плащ прекрасен и мокр поныне она медленно спускается с трапа звучит музыка он смотрит она смотрит ветер дождь две белые параллельные до горизонта опять музыка мокрые серые плащи как расплавленая сталь отражают зеркально и искаженно, урод эйфелева и ее тень на полмира и я с мороженым прилипла к стеклу дешевой парикмахерской смотрю на лысых мужчин в подвязках как прекрасно как я этого хочу

Сегодня вечером я бежала по трамвайным путям в лесу. Я не дурочка, просто мне нравится чувство бега, и к тому же у трамваев были странные номера. В одном из них ехала девушка, мой двойник, но моложе и красивее. У нее в руках был веник багряных роз. Она смотрела на меня и тоже узнавала. Недавно я сама ехала в трамвае с тринадцатью багряными розами, смотрела на вечернюю улицу и увидела кого-то похожего. Сложносоставная композиция с трамваем, веником и тремя одинаковыми женщинами, разрозненными во времени.

Итальянцы с Никольской
Сказали bellissimo!
И зашевелили усами
Отвратительно болит живот
Успеть до закрытия метро?
Не дымите мне в лицо
Убирайтесь вон
Не мешайте телефонировать
На связи Берлин, Бремен,
Раз-Дрезден
Доджь, мразь, морось,
Иди ко мне, пёс,
Будем есть
Архаис.

Давеча Петруччо сочинил стих про падре Германа:

Наш добрый кюре
Подавился пюре
И умер.

Сцепились, катались по полу, еле разняла. Петруччо вообще как с цепи сорвался, не знаю что и думать. Может, покормить мальчика?!

Магнитная буря застала Петруччо врасплох: краденый утюг оттягивал карман и мотал беднягу от колонки до обитых железом дверей горсельпрома, к которым он прилип особенно плотно и никак не отдирался.
Еинственным желанием было поскорее скрыться из города и где-нибудь вздремнуть. Но предательский утюг, как пес на привязи, рвался от электрощитка к машинам, тащил хозяина на пустырь и нежно припадал к ржавому холодильнику. В конце концов, утомительный трофей был завернут в плащ и закинут в дальний угол сарая, а сам Петруччо блаженно растянулся на соломе. Покой длился недолго: из всех щелей и слухового окна стал проникать свет. Утюг с безжизненно повисшим плащом воссиял всеми цветами радуги и торжественно, как св. Тереза, вознесся ввысь, пробил брешь в крыше и исчез в ночном небе.

На крыше маленького дома в глубине сада сидят большие птицы с лунными крыльями и чистят перья.
Сад погружен в сумерки, и только яблоки белыми жемчужинами выступают из темноты. В доме горит окошко; видно, как за столом сидит мужчина и ест суп. Это Герман.
Он живет здесь с самого рождения, и несмотря на то, что кроме него в доме никого, он не одинок, и некоторые члены некогда большого семейства по-прежнему с ним.
Вот под деревьями раздается легкий скрип, будто босая ножка скользнула по упавшему в траву яблоку, и Герман с улыбкой растворяет окно. Здравствуй, Полина!
В детстве ему очень нехватало сестренки, ведь так хотелось ему, большому и неуклюжему, взять за руку маленькое светлое существо, гулять с ней по улицам, рассказывать о миллионах самых разнообразных и удивительных вещей, заботиться, и хотя бы иногда покупать мороженое! Он мечтал о маленькой девочке, и в мечтах своих звал ее Полиной. Она снилась ему то с белыми, то с темными волосиками, и Герман не знал, какая же из них - настоящая. И так ему хотелось, чтобы она была на самом деле, что однажды и вправду увидел ее.
Той порой, когда созревает в садах крыжовник, малина и ранние яблоки, а небо полно падающих звезд, юноша взглянул в окно и увидел маленькую беловолосую девочку, которая радостно бегала по вечерней росе крохотными ножками и играла упавшими яблочками, подкидывая их до самых звезд. И непонятно было, то ли звезда с неба скатывается, то ли яблоко. А когда наступило утро, он увидел на садовой скамейке полную яблок корзину. Плоды эти были удивительными, и хотя казалось, что они ничем не отличаются от других, не было ничего более сладкого и душистого, чем эти, и хранились они очень и очень долго.
Герман разулся, осторожно коснулся босыми ногами мокрой травы и еще долго таки сидел молча. Тишину нарушали взъерошенные птицы, зябко переступавшие с лапы на лапу по жестяной крыше.
С тех пор прошло немало лет, но каждый год, в то время, когда созревает в садах крыжовник и малина, а небо полно падающих звезд, Герман иногда слышит в сумерках легкий скрип, будто босаю ножка скользнула по упавшему в траву яблоку. Тогда он улыбается и растворяет окно в ночь, а наутро находит корзину, полную удивительных плодов. И так будет каждый год, пока зажигаются окна в маленьком доме в глубине яблоневого сада.

Ну и дождина! Иди ко мне, пёс, будем есть архаис.

Когда поздно вечером падре Герман возвращался после предпраздничной службы, узкий переулок так кишел падающим снегом, что невозможно было вздохнуть, не заглотив несколько холодных комочков. Внезапно падре услышал за спиной оглушительный хлопок, вроде тех, какими дети пугают друг друга, подкрадываясь и громко хопая в ладоши. Он торопливо обернулся, но никого не увидел. Только неподалеку возле помойной кучи лежала огромная овчарка и клацала зубами, пытаясь поймать снег. "Бедняга, - подумал падре, - в следующий раз надо будет захватить ей чего-нибудь".
И тут его озарило. Ну конечно! Эти странные нелепые события сегодняшнего дня! К примеру, его падение в трамвае, когда он подскользнулся на ровном месте и больно ударился суставом возле шейки бедра, которую так часто ломала его бабушка! А утренняя поездка в поезде, когда он размышлял о зле, семя которого есть во всех нас грешных, и увидел за окном на всю стену размашисто написанное слово "ЗЛО"?! "Мой маленький спутник снова со мной!" - с досадой подумал он. Падре представил себе потешную рожицу маленького существа, сидящего на соседнем сиденье вагона и умильно передразнивающего сдвинутые тяжкими думами брови и горькую складку возле рта, и после разинутый от неподдельного удивления рот, и расхохотался. Он хохотал, запрокинув голову, и тусклый фонарь нехотя освещал эту странную сухопарую фигуру, которая с каждой секундой все больше и больше покрывалась белыми пятнами, готовясь раствориться в белом хаосе. Затем Герман отряхнул шляпу, поплотнее запахнулся в темно-серое пальто и ускорил шаг, ведь дома его ждала голодная кошка и в нераспечатанном конверте рекламная брошюра медицинского центра, специализирующегося на переломах шейки бедра.