| четыре цвета |
[Nov. 29th, 2011|09:34 pm] |
|
Как гирлянду лампочек на большой елке, одиннадцатый год изредка подсвечивал телесным бежевым, костяным белым, трикотажным желтым, лесным синим разбросанные по свету, связанные между собой скрытым сухожилием точки. Гирлянда являет собою целое, неразложимое на отдельные лампочки. Ни одна из них не выделяется, но вместе они создают ощущение времени, щелкающего шаг за шагом новые орешки, — ощущение, которое не способно вызвать явление одного лишь цвета вне целокупности радуги. Самое интересное при этом – частота, с которой включается реле, управляющее скрытым током. Эту частоту не изменить, нельзя даже подумать об этом, потому что реле может расстроиться от одной только мысли. Частота модулируется неподкупным слесарем, нездешним худощавым часовщиком, которому некуда торопиться. Остается поливать елку, надеясь подольше ее не выкидывать, радоваться свежим шишечкам — природному подобию лампочек. Шишечки обречены засохнуть, но ведь это случится потом. |
|
|
| предметы: la mouchette |
[Jun. 11th, 2011|10:55 pm] |
|
Ручной труд письма сродни уверенному щелканию нагарных щипцов в руках закрывающего церковь щуплого францисканца. Его ладонь уверенно открывается огню, чтобы в следующую секунду, срезав ленту воска, затушить пламя. Так и движение руки, вычерчивающей, а не выкручивающей слово, вызвано не прихотью, но необходимостью, и доступно не мысли, а нервному импульсу. Равномерное клацание ножниц есть, в сущности, расставление точек или древесных затесов на пути речи. Таким образом, письмо есть приручение солнца и зачернение света. Оно возможно, только если силой этого света спалены предварительно различимые на ладони линии, так, что нет ни раздвоения, ни расслоения жизни, и в непреднамеренном жесте все части выступают как одно целое. Расправившись со свечами, руки раскрываются в широком жесте и замирают на время чтения. |
|
|
| in memoriam NSG |
[Jan. 22nd, 2011|01:08 pm] |
|
ζωὸν δ' ἔτι λείπεται αἰῶνος εἴδωλον |
|
|
| нисходящая арифметика |
[Nov. 30th, 2010|10:05 am] |
Этот год состоял из мазков, из штрихов сухим карандашом сухого австрийского бога.
У Микеланджело Мария сложила руки крестом и Св. Иоанн защищается поднятыми, согнутыми в локте руками, как будто крест с телом Иисуса на них падает. Брюссель, Франкфурт, озерный сезон. Жизнь в пространстве, в котором Рим, европейские города суть кварталы одного города. Если я и утверждаюсь в вере, то не во всемирного бога, а в бога римской памяти.
Венский воздух в холод похож на питерский. Совсем не как в Париже: мягко кусается холод по-питерски, дома в белой дымке тоже по-питерски.
Больше всего жаль старый полиэтиленовый пакет, в котором лежат черные шерстяные носки. Сами носки истерлись, и им пора на покой. Пакет тоже старый, но он еще из того мира, он приехал в Париж в 1999 году. Вероятно, что-то кончилось, но пока я не понял, что именно. |
|
|
| Handheld |
[May. 28th, 2010|11:25 am] |
“Go! Go there! Go!” I prayed silently. Sitting at the table and chatting was becoming unbearable. Jessy was having her third glass of wine and the waiter has already brought us our second bottle of water. Finally she got up. “I’ll be back in a minute”, she said, “Just to wash my hands.” Five minutes later she returned. I got up and said as casually as I could, “I’ll be back in a minute too.”
Thanks God, there was only one ladies’ WC in this restaurant. I quickly entered it and locked the door. The toilet was flushed but I could still feel Jessy’s very light perfume in the air. Now I put the hand in the pocket of my pants. Now!
The piece of white plastic went into the water for a quick dip and back into the handheld. The screen told me to wait and after a minute or so said, “2 traces of urine found”, and then “Female, 25 y.o.” and, below, “Female, 45 y.o.” I clicked on the 25. The menu offered, “Identify with Google Man” or “Food history” or “Sex history”. I was so excited that I could hardly put my finger on “Sex”. It took about 10 seconds. The answer was, “Orgasm < 24 hrs”. So that was it. She did have sex with Dimitri yesterday. |
|
|
| на рыбьей глубине |
[Feb. 13th, 2010|10:37 am] |
|
Она явилась с по-русалочьи длинными волосами, черными копнами, как у иудейской сирены, обрамлявшими ей лицо. «Он пел мне под мостами!» — воскликнула она, рассказывая об анонимном пригородном дирижере. «Все было очень романтик. Из Венеции я послала ему в розовом конверте длинный и прекрасный поток сознания». Но угрожая безымянному дирижеру указательным пальцем, по-рэперски подергивавшемся в ритм к слетевшим вдруг с ее губ немелодичным фразам, она продолжила: «Но я ему говорю про Леви-Стросса! Так написано у Леви-Стросса! Знаешь, что сказал Леви-Стросс! Мы расстались». |
|
|
| день года |
[Nov. 30th, 2009|10:13 am] |
Помню этот день по светлому восходу и запаху оставленных на владение ночной землей сосен. Помню, как умывание просыпающихся птиц, слышное через то ли открытое, то ли закрытое окно, следовало за брызгами черных луж, невидимых несмотря на недальнюю жизнь и гул уходящих электричек. Помню колонку для воды, головастиков, бетонный мост и желтую классику, не желающую умирать у шоссе, где теперь бывают автомобильные пробки. Помню велики, составленные в переплетенную рулями и педалями пару, потому что вместе им легче удержаться.
Вкус творожной массы с изюмом и сока азербайджанских гранатов не помню. Помню виражи на бетонных плитах у зеленогорских магазинов, нажатие тормозов под подъездами финских домов и круглый фонтан, вокруг которого когда-то продавали мороженое. Как в детстве подъем на дороге к Чертову озеру казался границей моего и чужого миров, порогом зарубежья, так и теперь он одолел меня и остался образом этого дня, ожиданием события, которому природа не дала совершиться. Финляндия довлеет надо мной, и дары ее лучше других. |
|
|
| памятник в Берлине |
[Oct. 1st, 2009|06:47 pm] |
|
Что может значить поцелуй, перед которым не плачут, после которого не улыбаются? Что вокруг на земле зима, в пустоте черные ветки. Воротнику рубашки холодно, как небу. Линия лица застыла, и могут нежность показать только пальцы. Светлые волосы и темные, и последнее тепло губ, отходящее торжественно. |
|
|
| Кони без седоков |
[Aug. 21st, 2009|06:29 pm] |
«Я поеду на ночном автобусе», — он нетерпеливо ответил маме и убрал телефон в сумку. — «Сегодня в новостях что-то такое сказали, и она мне звонит, говорит, что скоро последний поезд». От Рима, по которому мы гуляли с самого утра, до Остии двадцать километров.
— Я нашел гостиницу, ложусь спать. Ты как?
— Дошел до автобусной остановки, буду ждать автобус.
В девять утра, выходя в город, пишу ему: «Позвони, когда проснешься».
— Уже двенадцать, доброе утро, приезжай в Рим.
— Знаешь, я очень устал. Приезжай ты вечером в Остию.
— Что случилось?
— Вообще-то автобусов не было, да и не знал я ничего о ночных автобусах, может быть их не существует. Шел пешком, пришел в шесть сорок.
От отчаяния атрофируется чувство самозащиты, особенно в двадцать один год.
Мы ужинали втроем в ресторане, не обозначенном с улицы. Благодаря шубе старший официант обращался к Л.Г. «синьора», а на двух мальчишек не обращал внимания. «Воды? — Нет, спасибо». И через двадцать минут: «Да, пожалуй мне воды». Я протягиваю руку и наливаю ему из графина воды. От отчаяния горизонт будущего скачет, как узкобокий пес в желтом ошейнике, увидевший приближение света.
Мой разговор с Л.Г. был о сыре, Мандельштаме, Данте, сырости библиотек, деланной френезии на философском факультете Петербургского университета. Он молчал, потом сказал мне одному то, что мог сказать нам обоим. Проводили Л.Г. до автобуса. «Он такой молодой», — сказала она, прощаясь.
Неожиданно интерес Л.Г. ко мне оказался больше, чем полагалось по одной светскости: перед тем, как ехать в Остию, я зашел по ее приглашению домой на обед, и мы проговорили несколько часов. Я починил незакрывавшееся окно. Она показала мне книгу, где были фотографии ее мужа в молодости. Закончили обсуждением ресторанных гидов. В ее речи была слышна легкость римских летящих сандалий.
Февраль давно прошел. В мае до меня дошли слухи, что по возвращении в Питер у Л.Г. был инсульт. В середине июля он уехал автостопом на юг, написал тревожное письмо из Сочи. Через две недели после этого Л.Г. умерла. Тогда я понял, что он исчез. Сейчас август, но вестей по-прежнему нет.
Неравнодушие ко мне Рима удивительно. Его хрестоматийная власть над людьми обретает — одно за другим — лица, чьи черты стали частью памяти. По полуденному пушечному выстрелу, который застал нас обоих на безлюдном склоне цветущего Яникулума, по-прежнему можно определить: дан знак, что уже пробежали кони без седоков. |
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
| |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
_baum's journal