| день года |
[Nov. 30th, 2009|10:13 am] |
Помню этот день по светлому восходу и запаху оставленных на владение ночной землей сосен. Помню, как умывание просыпающихся птиц, слышное через то ли открытое, то ли закрытое окно, следовало за брызгами черных луж, невидимых несмотря на недальнюю жизнь и гул уходящих электричек. Помню колонку для воды, головастиков, бетонный мост и желтую классику, не желающую умирать у шоссе, где теперь бывают автомобильные пробки. Помню велики, составленные в переплетенную рулями и педалями пару, потому что вместе им легче удержаться.
Вкус творожной массы с изюмом и сока азербайджанских гранатов не помню. Помню виражи на бетонных плитах у зеленогорских магазинов, нажатие тормозов под подъездами финских домов и круглый фонтан, вокруг которого когда-то продавали мороженое. Как в детстве подъем на дороге к Чертову озеру казался границей моего и чужого миров, порогом зарубежья, так и теперь он одолел меня и остался образом этого дня, ожиданием события, которому природа не дала совершиться. Финляндия довлеет надо мной, и дары ее лучше других. |
|
|
| памятник в Берлине |
[Oct. 1st, 2009|06:47 pm] |
|
Что может значить поцелуй, перед которым не плачут, после которого не улыбаются? Что вокруг на земле зима, в пустоте черные ветки. Воротнику рубашки холодно, как небу. Линия лица застыла, и могут нежность показать только пальцы. Светлые волосы и темные, и последнее тепло губ, отходящее торжественно. |
|
|
| Кони без седоков |
[Aug. 21st, 2009|06:29 pm] |
«Я поеду на ночном автобусе», — он нетерпеливо ответил маме и убрал телефон в сумку. — «Сегодня в новостях что-то такое сказали, и она мне звонит, говорит, что скоро последний поезд». От Рима, по которому мы гуляли с самого утра, до Остии двадцать километров.
— Я нашел гостиницу, ложусь спать. Ты как?
— Дошел до автобусной остановки, буду ждать автобус.
В девять утра, выходя в город, пишу ему: «Позвони, когда проснешься».
— Уже двенадцать, доброе утро, приезжай в Рим.
— Знаешь, я очень устал. Приезжай ты вечером в Остию.
— Что случилось?
— Вообще-то автобусов не было, да и не знал я ничего о ночных автобусах, может быть их не существует. Шел пешком, пришел в шесть сорок.
От отчаяния атрофируется чувство самозащиты, особенно в двадцать один год.
Мы ужинали втроем в ресторане, не обозначенном с улицы. Благодаря шубе старший официант обращался к Л.Г. «синьора», а на двух мальчишек не обращал внимания. «Воды? — Нет, спасибо». И через двадцать минут: «Да, пожалуй мне воды». Я протягиваю руку и наливаю ему из графина воды. От отчаяния горизонт будущего скачет, как узкобокий пес в желтом ошейнике, увидевший приближение света.
Мой разговор с Л.Г. был о сыре, Мандельштаме, Данте, сырости библиотек, деланной френезии на философском факультете Петербургского университета. Он молчал, потом сказал мне одному то, что мог сказать нам обоим. Проводили Л.Г. до автобуса. «Он такой молодой», — сказала она, прощаясь.
Неожиданно интерес Л.Г. ко мне оказался больше, чем полагалось по одной светскости: перед тем, как ехать в Остию, я зашел по ее приглашению домой на обед, и мы проговорили несколько часов. Я починил незакрывавшееся окно. Она показала мне книгу, где были фотографии ее мужа в молодости. Закончили обсуждением ресторанных гидов. В ее речи была слышна легкость римских летящих сандалий.
Февраль давно прошел. В мае до меня дошли слухи, что по возвращении в Питер у Л.Г. был инсульт. В середине июля он уехал автостопом на юг, написал тревожное письмо из Сочи. Через две недели после этого Л.Г. умерла. Тогда я понял, что он исчез. Сейчас август, но вестей по-прежнему нет.
Неравнодушие ко мне Рима удивительно. Его хрестоматийная власть над людьми обретает — одно за другим — лица, чьи черты стали частью памяти. По полуденному пушечному выстрелу, который застал нас обоих на безлюдном склоне цветущего Яникулума, по-прежнему можно определить: дан знак, что уже пробежали кони без седоков. |
|
|
| сон |
[Feb. 10th, 2009|11:41 am] |
В Перекупном переулке, на углу Конной, вниз через три ступеньки из серого искусственного мрамора раньше была булочная. В середине девяностых там уже убрали длинные перила, ограничивавшие проход вдоль высоких лотков с разложенным хлебом, и поставили слева от входа прилавок, где стали продавать обычные продукты. Не булочная, а продуктовый, но еще и не супермаркет «Дикси». Вот в этот продуктовый 90-х — с прилавком слева и сохранившимися кассами булочной справа — захожу, нынешний. Спрашиваю, есть ли кто-нибудь у них, кто работал в восемьдесят пятом. А мне шесть лет было, бегал в булочную за хлебом. Прямо за прилавком возникает женщина лет пятидесяти в белом халате. Узнаю у нее, смущаясь, не сохранилось ли в булочной ложки для проверки мягкости хлеба. Удивительно, но она сразу достает из стоящего за ней шкафа такую ложку, не как были в Питере, а как (решаю я потом) в Москве, почему-то с двумя кольцами — побольше и поменьше — вместо черпака. «Вот», — говорит она. — «Возьмите и купите букет». Протягивает мне вперед черенками завернутый в блестящую бумагу букет красных, кажется, цветов. Самих цветов не видно.
— Сколько я вам должен, сколько?
— Дайте, сколько хотите.
— Я не знаю, сколько это может стоить.
— Вы, кажется, не очень-то и хотите покупать букет?
— Нет (вру), давайте, давайте букет.
Просыпаюсь с неспокойной совестью. |
|
|
| море |
[Nov. 29th, 2008|01:38 pm] |
Двадцать девятого – двадцать девять. Чехарда поездок, как обычно, хороша тем, что издалека виднее: хоть и можно разглядеть все смешные шажки матросиков, видно, как медленно вращается руль и кренится палуба.
В отличие от взрывов самолетов и т.п., кораблекрушения не бывают моментальными. В их длительности разлита уверенность конца: вода из накренившегося стакана знает, что вскоре воссоединится с морем. Ее естественное при этом спокойствие радует, хотя все дело может и затянуться – возникающее в таком случае волнение нужно переживать как неизбежно удушающее, навязанное детство:
Море волнуется раз.
Море волнуется два.
Живчик вóда, который думает, что это игра, наверняка заставит тебя пошевелиться. Привет, всеобщий водоворот. Какой ты красный. Пока-пока, двадцать девять. Море волнуется тридцать. |
|
|
| grand compliment |
[Nov. 17th, 2008|09:16 am] |
|
« C'est un Russe qui parle comme un Romain. » |
|
|
| шахматные часы |
[Aug. 12th, 2008|02:32 pm] |
В памяти моей о сильной любви есть ключевой эпизод «бросания»: будучи по-прежнему безумно влюбленным, но отчаявшись найти в этом что-то помимо сильной боли, я сел в самолет и улетел в Питер. Было это 31-го июля 2004 года. Теперь уже вряд ли возможно установить, когда именно я купил билет на это самое 31-е июля. Вероятно, задолго до того, как выяснилось про отчаяние и боль, — а потом постепенно забыл, что отъезд был спланирован заранее, потому что хотел думать о нем как о разрыве, совершённом по собственному волевому решению. Вряд ли то «бросание» было на самом деле проявлением силы. Скорее, в нем воля и правота были в неведомой пропорции перемешаны с подлостью и низостью. И вот в ситуации одновременно похожей и непохожей — как в шахматной партии, когда вспоминаешь старую ошибку и с удивлением видишь, что рука делает на доске новый, неиспробованный ход, — я поступил иначе. Сделав ход, нажал на кнопку часов. |
|
|
| скрипучий поворот руля |
[Aug. 6th, 2008|11:54 am] |
Наши полдня были обрамлены, как счастливым словом гадалки, коротким велосипедным дождем: дождь по дороге утром, дождь при возвращении вечером. Горизонтальный пол, сползающий по мягкой диагонали диван, эмалированная вогнутость ванны, вертикальная кафельная стена. Залитая сладкой жидкостью рука всегда связана с окончанием ошеломительной радости и уходом:
«Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него. Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка. Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел». (Песнь песней, 5:4-6)
«Дверь тихо притворившая рука // была — он вздрогнул — выпачкана...» (Бродский, «Дебют»)
Бенедикт XVI пишет об эротическом экстазе как исходе из замкнувшегося в самом себе «я». Будущее этого исхода зависит не столько от степени экстатичности, сколько от тихих слов, говоримых потом: «Души во мне не стало, когда он говорил». Души не стало не раньше, а — когда он говорил. Какое действие возымеют на него мои слова и будет ли оно подобно действию воскресному? |
|
|
| A chance in marriage |
[Jul. 27th, 2008|11:42 am] |
История повторяется в виде фарса. В первый день на моем столе появилось фальшивое обручальное кольцо. «Я завтра выброшу его в Сену». Кольцо исчезло, но появилось снова на том же месте в утро расставания.
“The marriage vow is a sign that the ethical will can dominate chance and fate.”
…lest we manufacture in our flesh
The lie of our divinity afresh,
Describe round our chaotic malice now,
The arbitrary circle of a vow.
Войдя в дом, первую ночь чемодан и пакеты провели на полу посреди гостиной. На второй день они переехали в спальню, и гостиная стала выглядеть так, как будто в доме нет гостей. Еще через два дня я освободил три полки в шкафах. Вещи были разложены, чемодан и пакеты спрятаны. Потребовался всего час, чтобы пройти обратный путь. |
|
|
| 14 июля |
[Jul. 14th, 2008|02:10 pm] |
|
Нельзя не сделать эту простую запись: 14 июля, когда on est là pour voir le défilé, я сорвал вишенку у окон квартиры на Liikuri и съел ее. Потом догадался, какое сегодня число. Круг замкнулся, и счеты с географией сведены теперь по-настоящему. Счеты с восторженной неотвязностью альтер эго тоже сведены. Сегодня похоронены надрыв и напряжение памяти. Зачеркнута старая запись: отныне и навсегда я люблю тебя, сохраняя дистанцию, уважением равной и отличной от моей силы. Спасибо! — с радостью. |
|
|
| время |
[Jun. 1st, 2008|10:21 am] |
|
Вчера в Марэ встретил маленькую сморщенную старуху в свисающей темно-грязно-зеленой кофте. Спереди, только на левой стороне, толстыми желтыми нитями-канатами было вышито: «Время». |
|
|
| Why is loneliness not a chemical discomfort? |
[Jan. 21st, 2008|09:12 pm] |
Здравствуйте, мои малыши! Напрыгались тут за месяц, устали?Wenn der Rabbi trennt,
Schocklen sich die Wend,
Und alle Hassidim
Kleppen mit die Hend. (When the Rabbi has marital intercourse, the walls shake, and all the Hassidim clap their hands.)
Ну ничего, тихонько, тише, теперь отдохните. |
|
|
| worship |
[Dec. 25th, 2007|12:14 am] |
Как за тебя мне Господа молить?
Ты угадал: моя любовь такая,
Что даже ты не мог ее убить.
Любопытно наблюдать эволюцию вечерней молитвы. Кроме тех, кто в ней всегда, раньше были друзья, такой-то и такой-то, с кем давно не было связи, и за них можно было просить как за обобщенного ближнего, за образ небезразличного тебе человека. Потом друзья сменились любимыми. Теперь упоминание конкретного имени во время молитвы не есть ни долг, ни вспоминание, ни обращение к заранее заготовленному списку, поверка перед строем архангелов. Имя возникает само по себе, и что любовь убывает, неожиданно понимаешь наутро, когда впервые заснул, его не произнеся. Так идет подготовка к новым переменам. Молитва тихо изменяется; не знаешь, что в новой жизни сказать об этом имени. Если оно вдруг возвращается, встречаешь его, как нежданного гостя, с кем обо всем уже говорено и переговорено до изнеможения. «Выйди за меня». — «Я горжусь, как и ты, независимостью». — «Я люблю тебя». — «Хе-хе». Господи, научи такому безразличию, которое бы не укрепляло привязанность. После страсти решительные любовники исчезают: страсть питаема звуком голоса и постукиванием костяшками пальцев, их отсутствие для нее губительно. Но любовь самоедную, привязанность по взаимности боли испарить, как страсть, нельзя. Что сделать, чтобы ты мог ее убить? |
|
|
| двойственная речь |
[Dec. 24th, 2007|01:34 am] |
А мы живем торжественно и трудно
И чтим обряды наших горьких встреч,
Когда с налету ветер безрассудный
Чуть начатую обрывает речь...
Письма пишутся в голове каждый день. Не письма даже, а символы писем, эйдосы, идеальные фигуры. С утра, по вечерам. Но чаще — посреди ночи, в бледном пламени внезапной бессонницы. Резкими, горькими, любящими словами. Наотмашь. Не послано.
Забывая точные слова вчерашнего письма, открываешь чернильный ларец нового. Отступника прости. Отправляя меня в Питер: « Tu seras sage ? » И в ответ: « Moi aussi, je serai sage ». Счет 0:0. Начали. Пас голевой где? Головой: passe-temps.
Пустота. В сердцах: отрекись от меня, дверь открой. Открепи талон мой. Чтим обряды, но ты же живой, я тоже живой. |
|
|
| возвращение к Дине |
[Dec. 9th, 2007|05:03 pm] |
Дина не знала, что с ним делать. Он приехал улыбчивый, заботливый — даже, как ей казалось, слишком; впрочем, это можно было списать на долгую разлуку и усталость после дороги. Настойчиво и как будто в своем праве, он не давал Дине ни минуты покоя. Любое дело должно было делаться с его участием, и ничего нельзя было предпринять без него, так, чтобы он не узнал, не спросил, не увидел, — а ведь она уже привыкла быть одна. Дина, конечно, терпела — все-таки она его ждала, он привез подарки, был таким же, как и в далеком теперь прошлом — до скуки предсказуемым, насквозь ей известным, но своим.
Довольно быстро выяснилось, что он не просто хотел жить с ней, а поверх всегдашней рутины требовал отныне ежеминутно подтверждать ему ее привязанность: каждая ее фраза, жест, самое невинное действие трактовались как проверка на безразличие, тест на его ненужность. Ее прежняя, спокойная и одинокая жизнь превратилась в катание по американским горкам — не отпускающее с детства воспоминание постоянного напряжения, обреченности на бесконечную цепочку испытаний: то он был счастлив, что она посмотрела на него, как он ждал; то надолго отворачивался к стене и не говорил ни слова, а она изводила себя, не понимая, что сделала не так.
Однажды он попытался объяснить ей, что все изменилось, — она и сама думала, что изменилась, что прежняя их жизнь раз и навсегда закончилась. Ей казалось, что только он остался таким же — тем сумасшедшим молодым поклонником, добивавшимся ее руки, говоря удивительные слова, каких она раньше ни от кого не слышала. Она тогда молчала — говорить было его делом. Молчала Дина и сейчас, потому что он говорил по-прежнему много, смутно, иногда пытаясь что-то ей втолковать, но всегда неясно, всегда как будто он был за десять тысяч километров, а не вот здесь, прямо перед ней, живой, настоящий.
Он говорил ей, что любит ее, а у Дины мурашки шли по коже от необратимости таких слов. Он заглядывал ей в рот, пытаясь найти там ответ, — потому что в глазах ее он никогда не мог ничего рассмотреть: они отражали одновременно и белое, и черное, и внимание, и безразличие. В любом слове, которое произносила Дина, он искал обращение к нему, выражение ее теперешней, изменившейся. Дина, впрочем, об этом знала — и предпочитала молчать, как молчала всегда. Он видел в ее молчании нежелание его успокоить, неумение сказать ему, что он ей дорог, установить наконец границы их привязанности, их общей жизни. Время от времени он говорил, что так больше не может, что, раз уж все изменилось, хочет знать, зачем он ей, почему она его терпит. Выдержав в очередной раз напор его речей, Дина тихо думала про себя, что можно, кажется, и в этот раз не отвечать. Необходимость искать слова ее томила, и проще было все отложить на потом.
Вскоре он покончил с собой. |
|
|
| an unintended gwageo |
[Nov. 28th, 2007|02:26 pm] |
Благо человеку, когда он несет иго в юности своей; сидит уединенно и молчит; полагает уста свои в прах, помышляя: «может быть, еще есть надежда»; подставляет ланиту свою биющему его, пресыщается поношением, — ибо не навек оставляет Господь.
...и поиска экзистенциальной коммуникации — то есть, по Ясперсу, «связи с другим человеком, основанной на любящей борьбе (사랑하면서의 투쟁), — где нет хитрости, где царит подлинная откровенность, а душой всего выступает любовь». |
|
|
| Бульвар Сен-Марсель, 38 |
[Nov. 3rd, 2007|05:13 pm] |
Философ Ален Буайе живет на 5-м этаже османовского дома на бульваре Сен-Марсель, 38. Ему сорок пять лет, он тучен, капризен, и был женат. Как настоящий попперианец, Ален Буайе воспитал себя полностью уверенным, что для всего в мире существует простое черно-белое объяснение. Поскольку квартира его располагается на последнем, пятом этаже, не превзойденная никем из соседей высота полета мысли Алена Буайе наделила его повседневность постоянным ощущением превосходства, которое так свойственно, к слову, улыбчивому грузину Мише из Фонда Сороса. Практическое попперианство целиком помещается только в тучном человеке.
Смерть жены, новость о которой змейкой расползлась по Парижу, вызвала в Алене Буайе непреодолимые противоречия с претензией на простоту объяснения мира. Другими словами, он стал сходить с ума, но старался не показывать этого на людях. Капризность его достигла апогея: отныне всякий, кто посмел возразить мэтру, должен был быть раздавлен и уничтожен. Поппер, сидящий в Алене Буайе, стал медленно превращаться во врага открытого общества. Через некоторое время в парижском суде начался процесс по обвинению Алена Буайе в сексуальных домогательствах к студентке. Руки стали мелко дрожать. Злость выплескивалась все чаще. Из университета пришлось уйти.
Иногда Ален Буайе открывал двери своей квартиры для гостей вечеринок соседа напротив, барона Антуана де ля Бом. Временами у барона собиралось до пятидесяти человек; последнее время, правда, редко бывало больше тридцати. Места в гостиной не хватало, и тогда шли «к философу». Вечеринки эти начинались ближе к полуночи и длились до утра. Сходившиеся на них молодые люди, приглашенные довольно случайным образом, часто не знали, как выглядит хозяин. Они рассаживались на составленных кругом диванах и пили вино. Затем начиналась первая игра, в которой, разбившись на группы по четверо, молодые люди назначали друг другу фанты. К половине второго, оставшись без одежды и перетасовав состав групп, молодые люди переходили ко второй игре, состоявшей в построении скульптур из тел других гостей. Сняв таким образом тактильный барьер, молодые люди вступали затем в половые сношения, успевая до утра с полдюжины раз исполнить задуманное бароном.
Ален Буайе не знал, как с помощью теории Поппера объяснить свое ночное гостеприимство. Простого объяснения явлению оргии в открытом обществе не находилось. Ни функцию ее, ни причину ее притягательности Ален Буайе определить не умел. И сошел с ума. |
|
|
| Севастополь |
[Oct. 1st, 2007|08:23 am] |
|
Про Севастополь, подобно Шестову, можно сказать Афины и Казань. |
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
| |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
_baum's journal