Циничный сибирский ленивец

Я где-то потерян и зеркала мои плачут. В них виден лишь этот испачканый сумраком город. Туманная дымка ладоней подернулась рябью и тает. И тает. И тает. И взгляд внутрь себя обращен, да вот тоже ничто не находит.
Меня съело зыбучее время. С говном и костями. И сплюнуло в сторону смрадом.

тут

Город Бобрийск чужд нам идеологически - растоптанные банки Кока-колы валяются на улицах, красно-жестяными листиками, и знойный ветер уносит их прочь, громыхая ими по раздолбанному асфальту. Но спросите, спросите этой живительной влаги у продавцов с печатью провинциального идиотизма на лицах, чьи отцы любили своих сестер меж полуразрушенных двухэтажных бараков конца позапрошлого века. Уставив на вас оловянные бельма, в коих отражаются зарешеченные квадратики немытых окон, они вяло шевельнут губами: "Только Пепси".
И ошарашенный, с мукой христопродавца, таящейся в уголках спекшихся губ, ты просишь: "Только холодной", и чек с парой монеток, ложатся дьявольским договором в твою ладонь.
Ты подносишь сосуд с цветным инь-янем, где красная мощь победительно возлежит на голубом, к губам и делаешь алчный глоток. И еще один. И еще. И ставишь пустую оболочку на каменный поребрик, за которым тихо звенят алюминиевые от пыли деревья. И понимаешь, что воистину дьявол пожрал твою душу, обманув надежды - ибо жажда твоя только возросла.
Но взгляд падает на серебряные купола, парящие на зеленью парка и божественный перезвон прохладой осыпается на твои плечи. Ты подходишь к очередному притону служителей Мамоны и среди заполняющего пространство хлама находишь ты святое чудо, и отслюнявив 32 целковых, обретаешь квинтесенцию счастья - запотевшую, изумрудную бутылочку "Стеллы Артуа".
И к черту посылаешь корпоративные нормы - ибо мелки они и сиюминутны, находясь в тени божественного откровения.

Зачастую хорошие, умные люди просто не умеют любить. Я не знаю, формируется ли это жестокой средой, слюнявыми романами или передачей ДОМ-2. Но эти люди даже в попытках отношений начинают нести туда сюжеты о большой любви навеяные им средой обитания. В жажде красивости они вносят туда трагедии и высокие переживания. Эти люди очень любят выяснять отношения и жалеть себя. Они часто испытываю ревность, иногда потому что - так надо, а зачастую просто потому, что боятся испортить роман. Люди просто не умеют любить. Они пытаются любить кого-то. Они старательно ищут достойного. А когда кого-то находят, впиваются в него в поисках любви, в попытках утолить долгую жажду. Но вкуса так не почувствуешь.
Любовь рождается внутри нашего сердца. Любить, это так же естественно, как и дышать. С каждым ударом сердце наполняет вас любовью. Попробуйте почувствовать это нежное, светлое и пушистое чувство. Оно находится в вашем сердце и ярко светится. Посмотрите, как оно наполняет вас изнутри. Увидьте, почувствуйте это. Я уверен, что сейчас вы улыбаетесь и ваши глаза сияют. И когда вы полны любовью - тогда она начинает заполнять весь мир вокруг вас. Пусть ее черпают те, кто окружает вас, пусть берут сколько им надо. Любовь кумулятивна, ее становится только больше. Найдутся те, кто захочет получать ее от вас - эти люди с пустыми сердцами. Там будут те, кому будет достаточно капли вашей любви, чтобы их сердце ожило и они тоже сияли. Найдутся те, кто одарит вас и своей любовью и слившиеся потоки вашей любви будут еще прекраснее. Но найдутся и те, чье сердце не умеет любить, и они будут требоватьот вас еще и еще, и они будут стараться узурпировать доступ к вашей любви. Поступайте тут, как знаете. Они будут голодны всегда. До тех пор, пока не поймут, что
любовь - это светлое и радостное чувство. Оно рождается сердцем и только потому, что сердце иначе не может. И только когда человек научится любить себя и будет полон любовью -- только тогда он сможет любить других и быть счастливым.

Я сижу у окна, держа в руках пиалу зеленого чая с мятой. Тихонько втягиваю ноздрями пар, пытаясь поймать в нем что-то всегда ускользавшее от моего внимания, когда я поглатывал чай, лишь смакуя его кончиком языка, прокатывая по небу, и насыщаясь этим глотком, успев сорвать лишь поверхностный вкус. Размышляю, так ли важно мне знать, что написано на этикетке - эти названия добавленных в смесь и умирающих сейчас в кипятке, трав. Ни радость творчества, ни экстаз достижения не сравнятся со вкусом увядания.
Дрожание тонкой паутинки, разрываемой ветром. Шелест сухих листьев, осыпающихся на землю. Недокуренная сигарета, выпадающая из разжавшихся пальцев. Желтая старческая кожа с синеющим плетением вен. Чайник, стоящий на кружевной салфеточке, рядом с желтеющей фотографией в черной треснутой рамке.

"К черту!" - кричу я, ударяя обеими кулаками об стол. Тихо дрожат между них осколки пиалы. На правой руке медленно набухает темно-вишневая капля. Сорвавшись, она растворяется в лужице мятного чая.
"К черту.." - одними губами повторяю я, - "в мой душе уже нет добродетели.."

Мир был стеклянным. Звонким, блестящим и хрупким. Елочная игрушка в руках всевышнего. Казалось, я взглянул на мир его глазами.
Нежные поглаживания мороза, очищающие от остатков сна, от тяжелых утренних мыслей. Тело становится под стать миру, холодным, легким и свежим.
Снег, зачерпнутый на ходу, сворачивается на ладони котенком. Исходящий от него холод напоминает мурчание белого комочка.
Словно японский каппа, я иду, стараясь не расплескать озерцо боли в моей голове. Я улыбаюсь.
Иногда так надо. Иногда похмелье бывает очень заслуженным. Оно - завершающий штрих!

Знаете, что главное в кабаках? Нет, ни еда, ни обслуживание и ни что-то иное - главное, когда в них есть душа. Даже в самой занюханой пивной - вы можете иногда почувствовать ее, и улыбаться, сидя в углу и попивая местную чангу - теплую, как моча, и убойную, как дерьмо носорога. А фастфуды мертвые изначально - мгновенная заморозка и лучший в мире универсальный растворитель. У людей, которые жрут в них - пустые глаза. И лишь дети радостно прыгают по кладбищу. Детям-то что - они чисты и светозарны.

На Лысой горе, под крестом,
Случайно кинув сеть к подножью,
Поймали ангела с хвостом,
Уставшего летать по бездорожью!

Вчера поймал себя на неисполнимом желании:
Хочется дождливый сумрачный вечер, сидеть в кофейне у окна, чтобы на столе лежала открытая книга, пить кофе с корицей, смотреть в окно, на смешные грибы зонтиков и молча плакать.

Этого не будет никогда.
Плачущий мужчина - зрелище жалкое, подобно мокрому коту.

Поезд метро привез меня из горящего Ада прямо в Рай.
Геена огненная с доставкой "лично в руки".
Отец, Сын и Святой Дух - акбар!

Бойтесь зеркал и витрин. Так, проходя, вы заглянете в глаза своему отражению, и лишь вы уснете, оно усмехнется и выйдет из стеклянной глади, оставляя за собой расходящиеся круги. Встанет на мокрый асфальт, чикнет спичкой, выдохнет дым в небо, целясь в луну и проживет за вас оставшиеся дни. Люди, праздно гладящие в зеркала, оставляют там свою душу. Просыпаются постаревшие, в холодном поту, со сжатыми побелевшими кулаками. Расширеные глаза видят лишь тонкую сеть трещинок на потолке, ловящую их последний вздох...
А отражение сидит рядом, с сигаретой в руке и лениво перелистывает фотоальбом. Потом встает, и кладет на глаза два жетона метро.

Этот мир полон прекрасными, удивительными и холодными женщинами. Они скользят мимо, как завораживающие произведения неведомого художника. Они далеки и совершенны. Скажите, когда вы любовались живописным пейзажем на картине, разве вам не хотелось оказаться там.
Когда эти великолепные создания проходят мимо, ты завороженно любуешься ими и желаешь подойти ближе. И подходишь. С тобой общаются снисходительно, как и должны общаться титаны с простым смертным. Бесспорно, в их жилах течет ихор и волосы пахнут цветами. Но тебе все же хочется, чтобы они были рядом с тобой. Ты жаждешь впитать эту красоту и тогда в душе криво усмехается хитроумный Улисс. Он опутывает женщину нитями фраз и ведет ее в расставленные ловушки. Немного времени и она пленяется троянским конем.. Ты победителем врываешься внутрь и видишь ее - живой, за мраморно-холодной оболочкой статуи. О, она мила и забавна. Ты наслаждаешься теплом ее любви.
Но рано или поздно тебя утомняет этот замкнутый мирок, ибо как бы прекрасен он не был - он становится привычным и волшебство исчезает, истекает, намотаное на карусель секундных стрелок.. Ты покидаешь Каллипсо. Ты уходишь, оставляя за собой расколотую раковину.

О, женщины, почему, чтобы видеть вас настоящими и живыми, я должен вскрывать вас, как устриц?!
О, боже, почему я так ненасытен?!

На сцене юноша кормит девушку крабовыми палочками:
- Палочка за маму! Палочка за папу!
- Ну хватит уже, Коля!
- Ну, Оленька! Ну еще палочку!

Ах, как я хочу снять фильм. Безумство красок. Кадры, чтобы каждый - как художественное фото. Чтоб возникало чувство неспешного перелистывания фотоальбома. Кадры сибаритской роскоши, должны сменятся кадрами ужасающей разрухи и нищеты. Но все это все равно - эстетично. Клиповая манера съемки, всяческие неожиданные ракурсы, летающие камеры, крупные планы. Музыка, да, конечно же музыка - наплывающие волны классики и песен 20-30 годов. Декаданс! Декаданс в образах, в кадрах, в кружевных манжетах на осенней грязи, в алмазных брызгах разбитого хрусталя об старый, кирпичного вида, кафель. в белой нитке кокаина на затертом золоте старинных икон. Сюжет. Сюжет, подобный русскому роману девятнадцатого века. Где нет событий. Где все течет в никуда. Где люди пьют чай, а в это время все вокруг рушится. Рушится их мир и их судьбы, и ничего уже нельзя с этим поделать. Остается только сидеть у камина, и говорить, говорить о высоких материях или обыденных вещах. Даже не строить планов, лишь разговаривать о простых желаниях, как о несбыточных, и о безумном, как былом и банальном. И не видеть дыр на шелковых простынях. Не видеть блевотины на рассохшемся дубовом паркете, на котором до сих пор различим чудесный рисунок. И закрывать глаза от понимания, что все, что могло бы быть, уже поглотил туман, поднявшийся с реки, над мостками из почерневшего дерева, над травой, мокрой от росы. Одинокий и остервенелый лай пса у околицы. Повешенный, качающийся на скрипящей перекладине над воротами. Тихий шорох шагов. Звук выстрела из кабинета... Игла хрипящего патефона совершает свои последние круги.
Голос Вертинского.
"Обо мне не грустите, мой друг. Я озябшая старая птица.
Мой хозяин - жестокий шарманщик - меня заставляет плясать
Вынимая билетики счастья, я гляжу в несчастливые лица
И под гнусные звуки шарманки мне мучительно хочется спать."

Я уверен в том, что каждый человек по своей натуре добр и это добро даже иногда готов делать, если ради этого жертвовать ничем не надо!
Допустим, идете вы по улице, солнце светит, погода замечательная, настроение радужное, такое, что даже что-нибудь под нос мурлыкать хочется. Не торопитесь никуда - гуляете. Видете вдруг, как старушка убогая озирается кругом - адрес ищет. Встречаетесь с ней взглядом - лицо сухонькое, морщинки разбегаются, а в глазах видна беспомощная старческая растерянность. Неужто не поможете? Поможете, разумеется. И адрес подскажете, и сами у кого спросите, если не знаете, и через дорогу переведете, если по пути будет. И пойдете дальше, наполненые сознанием собственной духовности и доброты к ближнему. И ведь закономерное чувство, хорошее. Но, увы, слишком мало тех, кто пойдет на большее. Хоть на йоту большее, той же старушке помочь, но вот только когда уставший после рабочего дня, домой сквозь толчею народа пробиваешься, грязь месишь, и дождит и за шиворот задувает... Поможете ли, не отмахнетесь ли?
А государство? Решения разного ранга принимаются, стоимость их продумают, трудоемкость, пиарность всяческую. А что бы их на добро не проверить? На человеколюбие?
Как выборы какие, горы денег на разные пиарные акции уходят, на рекламные листовки полтайги вырубили. А не лучше ли вместо вороха цветных бумажек, малоимущим еды разнести. Также, по квартирам? Детям, зомбикам покемонистым, учебники нормальные напечатать? Хоть грамм бескорыстного добра сделать?
Да что политики. Вы сами - у той бабки, доставшей вас стуком в стену после десяти вечера, хоть раз, когда в магазин идете, поинтересовались - не захватить ли чего? Со старым пнем, что круглый год из валенок не вылазит, детвору матюками гоняет, хоть раз на лавочке посидели, о делах его скорбных спросили? Что дети не пишут, батарея холодная, соседа его по погребу в больницу положили, да и самому по утрам не встать. Зато внучка младшая, просто ангел, умница. Даст бог, дожить до лета, приедет быть может, в цирк ее сводить надо...
С детворой дворовой, сопливой, что смолит, в гаражах прячась, да матерится для солидности - скворешник смастерили ли хоть раз иль змея воздушного запускали?
Хоть чуточку добра в мире сделали? Ни за что, просто потому, что так - правильно? Вот вчера, например? А сегодня?

P.S.
Грешить бесстыдно, непробудно,
Счет потерять ночам и дням,
И, с головой от хмеля трудной,
Пройти сторонкой в божий храм.

Три раза преклониться долу,
Семь - осенить себя крестом,
Тайком к заплеванному полу
Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,
Три, да еще семь раз подряд
Поцеловать столетний, бедный
И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить
На тот же гроё кого-нибудь,
И пса голодного от двери,
Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы
Пить чай, отщелкивая счет,
Потом переслюнить купоны,
Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые
В тяжелом завалиться сне...
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне.

А. Блок

Настоящая любовь должна убивать!

Это вещь, за которую я не боялся...
В нем не было никаких рюшечек и красивостей - только функционал. Удобнейший крепеж, который вешается куда угодно.
Жизнеспособность удивительная - другие после него кажутся такими хрупкими игрушками.
Я с ним попадал под ливни и падал в лужи. По нему прилетало тренировочным оружием и армейскими ботинками. Со злости я его швырял, что было дури об стенки и забывал на 40-ка градусном морозе.
Его забавной антеной было так замечательно, в пафосных ресторанах, тайком стрелять мятыми салфетками по официантам :)
Мой первый телефон - Ericsson r310.
Где ты сейчас, старый боевой друг! Быть может, с умершим аккамулятором, ты пылишься на дальней полке, забытый и одинокий. Быть может, тебя передарили старикам родителям, и ты аккуратно уложен на белую кружевную салфеточку, рядом с фарфоровыми слониками и желтыми фотографиями в дешевых пласмассовых рамочках. Это похоже на смерть, но только это не твоя смерть, а какого-нибудь жалкого сименса.
Надеюсь, ты рассекаешь таежную непогоду, прицепленный к рюкзаку охотника. Или в темной подворотне, в грязной уличной драке, в тебя воткнулось перо, нацеленное в бок твоему "абоненту". Может, тебя утопили в горной реке, перевершувшись во время сплава или вместе, с тем, на ком ты висел, ты геройски разбился, упав на дно ущелья.
Где бы ты не был сейчас, следующую кружку пива я выпью за тебя, за твою оранжевую хулиганскую душу!

Утро

О, как осточертел мне этот город
Снегами, грязью, скопищем колесным,
Горластой разноцветною ордой.
Его чертоги грезят Етунхеймом,
Зевая окнами,
                  нечищенные скаля стекла.
И пустота царит за каменным покровом.

Да что чертоги, в глубине девичьих глаз,
Царит тоска не о любви -
Об обретении драконова матраца.

С утра свершаю каждодневный подвиг -
Продрать глаза. Уставив в потолок
Кровавых два бельма, гадаю
По паутине трещин в штукатурке,
Как новый день пройдет.
Конечно, мимо. Это не печалит.
Лишь ноша шеи эту шею тянет.

Уставив взор сравнимый с наковальней,
В лицо, заляпанное не морскою пеной,
Кастрированный меч зажав в деснице,
Решаю - иль убить урода в зазеркалье,
Иль все таки добрить щетину.
За неимением алмазного резца,
Привычно соглашаюсь на второе.

На первое - китайская лапша.
Обедать видно буду тем же самым.
Воистину, сегодня грех обжорства
Мне совершить, к несчастью, не удастся.
О том усердно сожалея, обуваюсь.
На ношу шеи водрузив песца,
Чтоб мысли не замерзли. Ощущая
Себя не враном битвы, а вороной,
Я выхожу на белый свет.

На рунах Вейд
               привычно выпадает.

Выбрить виски и затылок, и плюнуть в пол
Усевшись на угол стола, закурить папиросу,
Никакой попсовой ганджи - простой беломор,
Тихонько под нос напевать - бандьера росса.

Налить на два пальца водки в немытый стакан,
Подмигнуть таракану, грызущему хлебную крошку,
Шумно выдохнуть и по-гусарски выпить с локтя,
Ощутить на миг, что все - давно понарошку.

Выходя, у двери, вспомнить - за нею весна.
И какое такси? - в кармане два смятых червонца!
Не спастись - на улице мерзость, мокра и грязна.
Выйти за дверь и увидеть, что на небе - солнце.

Я не из тех, кто носит шпагу, веря, что это честь.
Я не из тех, кто лыс как колено, думая, что умён.
Я не из тех, кто не сделает шагу, чтоб оказаться здесь.
Я не из тех, кто грызёт вены и не терпит имён.
Я не из тех, кто любит конфеты и ненавидит людей.
Я не из тех, кто в чёрной одежде, думает - бел душой.
Я не из тех, кто пишет заветы, не видя чужих путей,
И не из тех, кто вечно между, и обожает покой.

Смерть обычно бывает с другими, но не была со мной.
Когда я встал на её пути, она сломала косу.
Тогда я решил помолиться в Риме, дороги топтал с сумой,
Но сколько мне не пришлось идти - дороги вели в Москву.
Там ко мне подошёл один, спросил : "Кто я такой?"
Я назвал своё имя, он взял его и унёс...
Я целый день меж людей бродил - меня мог видеть любой,
Но если кто, что и видел - то были две капли слёз.
Потом я стал всем заметен, да только был сер, как тень
И все зеркала боялись меня в себе отразить.
Я что-то носил в пакете, смотреть же мне было лень
И звёзды с небес смеялись, а я мог им лишь грозить.

В пакете был кукушонок. Я кормил его и поил,
Крепил его жизненный тонус, червей для него ловил.
"Где моё имя, ребёнок?",- я у него спросил,
Но он проглотил свой голос и я его отпустил.

"Эй, жизнь, ну где моё имя?",- я в сердцах завопил.
Пошёл я путями иными и всех, кого встретил, спросил :

-Эй, Солнце, ты в небе сияешь. Где моё имя? Скажи!..
-Эй, Месяц ясный, ты всё видишь. Где моё имя? Скажи!..
-Эй, Ветер, ты всюду дуешь. Где моё имя? Скажи!..

-На острове скальном,
                            в тёмной пещере,
                                                   в хрустальном гробу
                                                                               лежит.