Когда верил я…
Мне 21, а тебе 43. Ты для меня – первый опыт серьезных отношений, а я – лекарство после второго развода. В моей квартире сиротливо поселились твои домашние тапочки и легкий запах твоих духов, а в твоей – моя любимая рубашка. Ты не хочешь переезжать ко мне, потому что для тебя важно, что подумают окружающие. Да я и не предлагаю тебе этого, потому что мне важно, как себя чувствуешь ты.

Тебе никто не дает больше тридцати, но мы оба знаем, сколько тебе на самом деле. Я хочу верить в то, что у наших отношений есть будущее, но одной этой веры недостаточно для того, чтобы оно действительно было. Спасти нас может только чудо, в которое я искренне верю, и в которое совсем не веришь ты. А значит – чудо не случится, ведь ему нужно, чтобы мы оба верили в него. Иногда мне хочется, чтобы тебе на самом деле было тридцать. Или – хотя бы мне. Не ради себя, а ради тебя.

Ты говоришь, что нас разделяют десятки лет, и что мне предстоит прожить без тебя столько же, сколько жила без меня ты. Ты не хочешь понимать, что быть с тобой сегодня для меня важнее тех долгих лет, что мы провели друг без друга. Я пытаюсь сопротивляться, но понимаю, что верю тебе. И желание верить в чудо постепенно уходит.

Когда верила ты…
Тебе 21, а мне 43. Ты говоришь, что я для тебя – первый опыт серьезных отношений, и думаешь, что ты – всего лишь лекарство от развода. В твоей квартире сиротливо поселилась моя фланелевая рубашка, а в моей – домашние тапочки маленького размера, для тебя. Я не предлагаю тебе жить вместе, потому что не верю в наши отношения, и убеждаюсь в своей правоте, вспоминая, что и сама ты никогда не заговаривала об этом. Значит – тебе это действительно не нужно, и я прав.

Мне никто не дает больше тридцати, но мы оба знаем, сколько мне на самом деле. Иногда ты говоришь, что любишь меня, но в ответ я не могу произнести даже «взаимно», потому что не хочу позволить себе поверить в твою любовь. Ведь на самом деле тебе наверняка хочется, чтобы мне было тридцать. Или – хотя бы тебе.

Я говорю, что между нами навсегда останутся десятки лет – тех, что я прожил без тебя, и тех, что предстоит прожить без меня тебе. Но ты не хочешь понимать, что время не умеет давать обратный ход, и утверждаешь, что сегодняшний день со мной важнее тех долгих лет, что мы провели врозь.

Когда-нибудь – нет, не сегодня! сегодня я еще не готов отпустить тебя – мы расстанемся, по той же причине, что и двадцать лет назад. Только на этот раз инициатором разрыва стану я. Тебе будет больно, как и мне, а желание верить в чудо постепенно уйдет. И лишь двадцать лет спустя ты поймешь, что чудес не бывает. И тоже будешь не права.

Если бы мы верили оба…
Не важно, кому из нас 21, а кому 43. И совершенно не имеет значения, на сколько мы выглядим. Мы не лечим друг друга от душевных травм, не ведем статистики браков и разводов – мы просто пытаемся быть счастливыми вместе.
В нашей квартире, в большом стенном шкафу моя фланелевая рубашка обнимает рукавами твои домашние тапочки, а запах твоих духов смешивается с моим лосьоном после бритья и создает неповторимый аромат нашей жизни. Нас разделяют десятки лет, и когда-нибудь кому-то из нас придется жить без другого столько же, сколько другой уже прожил, пока мы не встретились. Но все это не имеет значения сейчас, потому что сегодняшний день важнее всех лет, проведенных врозь.

Один из нас еще не успел разуверится в чудесах, а другой научился верить снова – и это помогает нам обоим поверить, что у наших отношений есть будущее сегодня. И завтра.

Мы научились быть благодарными друг другу за каждый день, проведенный вместе, а это значит, что мы научились жить, а не думать о жизни и сумели понять, что настоящее чудо – это наша общая жизнь.

Ты всегда боялся, что я помешаю тебе, унеся с собой твое спокойствие.
Я всегда боялась, что ты сделаешь мне больно.



А оказалось, что мы оба просто боялись быть счастливыми.

В дальнем углу моего шкафа лежит твоя рубашка. Домашняя. Фланелевая. Упоительно зеленая. Когда ты уезжал, ты попросту забыл взять ее с собой. Как и меня. И теперь мы встречаем утро вместе. Я надеваю ее вместо халата, и она обнимает меня рукавами, которые еще помнят запах твоей кожи. Каждое утро, пока я умываюсь и пью кофе. Правда, на работу я в твоей рубашке пока не хожу. После выхода из дома я становлюсь совершенно нормальной. И даже улыбаюсь. Постоянно.

По утрам я пью кофе, потому что вместе с тобой мы всегда пили черный чай. Ты сидел спиной к окну, а я устраивалась в кресле у холодильника. А сейчас у окна сижу я. Потому что теперь все должно быть иначе. О тебе и так напоминает слишком много. Книги на полке – ты удивился, что мы любим одни и те же книги. И на тумбочке у кровати у меня лежит Кобо Абе. А ты привез с собой такой же – и положил на свою тумбочку. И мы расхохотались.

Срочно, ноги в руки – и вон из дома. Тут не просто книги – тут все о тебе напоминает. И чашка твоя в раковине стоит, как будто ты только что ушел и не помыл за собой посуду. А все потому, что хоть я и пью кофе, но из твоей чашки. И ничего не могу с собой поделать. Про рубашку я не говорю. Я просто ее ношу. Мне так легче. Или тяжелее – я уже запуталась. Все равно – вон из дома, от всех этих вещей, воспоминаний и чашек. На работу! Там по крайней мере рубашки нет.

А на рабочем столе – настоящем, а не компьютерном – стоит фигурка Будды. Ты прислал мне ее больше года назад, и сказал, что у тебя такая же. Потри ему живот триста раз – и все сбудется. Все и сбылось – ты не обманул. Выкинуть бы. Рука не поднимается.

Рабочий день начинается одинаково. Я открываю электронную почту и удаляю все твои письма. В корзину. А через пару минут аккуратно восстанавливаю письма обратно. И перечитываю. Потом случается планерка, клиенты, договора, а со стола лукаво смотрит Будда. На работе легче. Там нет твоей рубашки. Но и тяжелее. Потому что твой адрес до сих пор в моей адресной книге, и в контактном листе ICQ твое имя. Хоть ты и удалил меня из своего. Мы решили вместе. Но сил исполнить решение хватило только у тебя.

Ты помнишь? Мы сидели на кухне. Ты – с удивительно прямой спиной и лицом, которое внезапно показалось незнакомым. И я. Какой я казалась тебе со стороны – не знаю. Мне это было не важно. Важно было не заплакать. Почему-то. Может быть потому, что я знала – тебе это не понравится. Ты говорил, что нам нужно расстаться сегодня. Почему сегодня, если можно завтра – я не понимала. Равно как и не понимала, кому это нужно, чтобы мы расстались. Видимо, тебе. А еще ты говорил, что нам нужно уже сегодня начинать учиться жить друг без друга. Говорил убедительно, правда. Но я тебе все равно не поверила. До сих пор. Поэтому и не пошла смотреть, как ты собираешь чемодан…

Кто тебя просил забывать эту рубашку? Вернулась домой, и надела ее вместо халата. Никто же не видит. Я все равно помню, как ты меня обнимал. Даже если вообще рубашку выкинуть. И то, что засыпаешь ты обычно на спине. А твои тапки все время забираются под кровать, и ты их ищешь. Искал. Потому что тебя больше нет. Для меня.

Я пытаюсь с тобой связаться. Мысленно. Но мне трудно, потому что я не знаю, где ты сейчас. Как одет. И какие у тебя солнечные очки, тоже не знаю. У меня от тебя осталась только рубашка и номер телефона. Как ты сказал, на экстренный случай. А я до сих пор не могу решить: то, что я не могу без тебя дышать – экстренный случай? Или клинический? Из записной книжки я его давно стерла. Чтобы соблазна не было. А из головы стереть не получается. Нет у меня такой стирательной резинки. И кнопки специальной нет. И хирургия не поможет.

Все. Пора с работы уходить. Тут всего-то один Будда, а там твоя рубашка. Она большая и теплая. А Будда маленький. И твоим одеколоном не пахнет.

Вечером я снова сяду на кухне. Выразительно посмотрю на телефон, который снова будет молчать весь вечер. Плотно закутаюсь в твою рубашку и лягу спать с той стороны, на которой целых две недели спал ты. И заставлю себя поверить, что все это мне просто снится. А утром ты будешь рядом. И мы вместе посмеемся над тем, какие глупые бывают сны. Я заставлю себя поверить, даже если это невозможно. Просто для того, что завтра наступило.

Тина Грин "Рубашка"

P.S. Зачиталась. Простите, если я сегодня за день скопирую сюда все ее рассказы. Просто настроение такое. Никакое.