Христос питался сырниками и кока-колой

peace love masha

(no subject)
smoke
_pamparam_
и вот ты выходишь на улицу без десяти четыре ночи в тот самый день святого валентина, когда ты сдалась перед натиском романтики и провела его как персонаж дурацкой мелодрамы - в девичьей печали, с мороженым и подушкой в обнимку. выходишь на улицу, потому что непослушный щенок тявкает на индонезов, урезониваешь щенка, а потом в усталом выдохе ты задираешь голову вверх и бдыщь пау пум - ты видишь экваториальные звезды. они сверкают как живые, они все разноцветные, есть красные, синие, зеленые, а есть такие, которые переливаются всеми цветами, и вся эта россыпь на небе мерцает и дрожит и невозможно поверить, что это все настоящее. на эти звезды медленно и сладко плывут огромные облака, будто тающее мороженое, и все это отражается в рисовом поле. от этого совершенно не меняется тот факт, что у тебя все сердечко в дырочку, но жизнь определенно снова становится прекрасной штукой, и через дырочки светят звездочки. we are all made of stars.

- такие были красивые звезды, ты видел? я не говорила по дороге, чтобы не отвлекать тебя.
- я видел, и не говорил тебе, чтобы ты не боялась, что я на дорогу не смотрю.

(no subject)
smoke
_pamparam_
сегодня на острове дуют немыслимые ветры, сильные, прохладные, ночные. хочется лечь на этот ветер и лететь на нем, чтобы двигалось все быстро, а мысли текли плавно. хочется залезть на самую высокую гору, покорить океан, двигаться и впитывать в себя этот огромный мир, и желать чего-то, и гореть, и улыбаться, не тратя ни капли силы, и говорить не тратя ни секунды на second thoughts, доверяя каждой первой мысли. хочется быть добрее и увереннее, чтобы каждая первая мысль была проще и честнее, хочется быть гибкой, чтобы каждая чужая глупость была смешной и необидной, хочется быть осознанно неосознанной, двойственной, одновременной, простой и сложной, смешной и серьезной, чувствовать как мелькают цвета и как бьет в лицо ветер.

и многое из этого уже получается. бали очень странное место. вся моя внутренняя структура, как часовой механизм, как кубик рубика, меняется, тикает и мелькает прямо передо мной, все ближе и ближе приходя к правильной легкой гармонии, не оставляя мне ни секунды на то, чтобы передохнуть или подышать, и пока есть силы только чувствовать это не шевелясь, но еще немножко и механизм соберется, щелкнет в последний раз и выпустит меня как салют в эту огромную прекрасную жизнь, где все нужно попробовать, узнать, довериться и улыбнуться.

(no subject)
smoke
_pamparam_
20:34
Маша Куликова
меня шокирует история с запретом ввоза еды из стран применивших санкции
привет занавес
пустые продуктовые полки и вот это все
ИЗ АМЕРИКИ галя
АМЕРИКИ

20:36
Galya Bushueva
Никакого тебе сникерса, октябренок-пионер
Я даже не слышала

20:36
Маша Куликова
http://www.kremlin.ru/news/46404

20:36
Galya Bushueva
Всё, моих сил следить за этой фигней нет больше)

20:36
Маша Куликова
валим

20:36
Galya Bushueva
Угу

20:36
Маша Куликова
нахуй, все, ненавижу эту страну с есенинскими березами
нас ебали, мы крепчали, окрепчали и съебали

20:37
Galya Bushueva
Страна ничего) но вот ситуация, люди и политики угнетают

20:37
Маша Куликова
ну остаются только березы

20:37
Galya Bushueva
))))

20:37
Маша Куликова
А БЕРЕЗАМИ БЕЗ СНИКЕРСА СЫТ НЕ БУДЕШЬ

20:37
Galya Bushueva
Березовым соком

20:37
Маша Куликова
ТЫ НЕ ТЫ ЕСЛИ ГОЛОДЕН

шел пятый месяц на острове в самом сердце загадочного сиама
smoke
_pamparam_
я хотела написать пост про то что у меня есть бойфренд, но тут он приехал домой на мотоцикле в наш охуенный дом, очаровательно нетрезвый и с улыбкой во весь рот и сказал свое классическое "привет, крошка, ты как?".

а перед этим мы два дня не разговаривали и драматически мирились весь вечер.
и на балконе спит собачка. и пальмы кругом.
и мне все это не снится.
охуеть, я наконец-то снова счастлива.

хотя тоже конечно, это ваше счастье. эмоциональные американские горки, резкая потеря веса на нервах (ураябольшенетолстая), необходимость каждый день принимать решение, выбираю ли я этого человека для себя или нет, драматическое прошлое и туманное будущее, бла бла бла бла бла... но когда мы сталкиваемся в здесь и сейчас отпуская всю хуйню, он так мне улыбается, у него такие синие глаза, и он так целует меня, что гори оно все синим пламенем, дима, я по уши влюбилась.

линор горалик все понимает
smoke
_pamparam_
* * *
Не поцеловать, губами не дотянуться
Станислав Львовский

Ахилл говорит Черепахе: повремени, ну повремени, ну погоди, повернись ко мне, поворотись, вернись, не ходи к воде, не уходи и не уводи меня за собою, я не пойду, остановись, посмотри – я падаю, подойди, подай мне воды, ляг со мной на песок, дай отдышаться, меня ведет, у меня в груди не умещаются выдох-вдох, пощади, – говорит Ахилл, – потому что я практически на пределе, пощади, дай мне день на роздых, день без одышки, день говорить с утра о малостях, жаться к твоей подушке, день отвезти тебя к стоматологу, прикупить одежки, день ухватиться за руки, когда лифт качнется, день не бояться, что плохо кончится то, что хорошо начнется. День, – говорит Ахилл, – только день – и я снова смогу держаться, только день, – говорит, – и мне снова будет легко бежаться, будет как-то двигаться, как-то житься, как-то знаться, что ты все еще здесь, в одной миллионной шага, в ста миллиардах лет непрерывного бега, – ты еще помнишь меня – говорит Ахилл, – я вот он, вот, задыхаюсь тебе в спину?</p>

Черепаха говорит Ахиллу: слушай, ты чего это, что такое? Все нормально, гуляем же и гуляем, что тебя вдруг пробило? Посмотри, какая ракушка, посмотри – соляная кромка, а давай дойдем до воды, скоро можно будет купаться, скажем, через неделю. Слушай, посиди секунду, постереги мои туфли. Я хочу намочить ноги, думаю, уже нормально.

Ахилл говорит Черепахе: это ад непройденных расстояний, ад полушага, ад проходящего времени, следов от его ожога, ад перемен души, – говорит Ахилл, – и я все время не успеваю, не догоняю тебя и не забываю, какой ты была полторы секунды назад, какой ты была на предыдущем шаге, на перешейке, на прошлогоднем песке, на снегу сошедшем, вот что сводит меня с ума, – говорит Ахилл, – вот от чего я шалею, я пробегаю полдуши, чтобы оказаться душой с тобою, чтобы душа, – говорит Ахилл, – в душу, душа в душу, ты же переворачиваешь душу за этот шаг, и вот я уже дышу, как на ладан, а ты идешь дальше, даже не понимая, не понимая даже, и это, – говорит Ахилл, – я не в упрек, это, – говорит Ахилл, – я не имею в виду "не ходи дальше", это я просто не понимаю, как мне прожить дольше. Это так надо, я знаю, я понимаю, это иначе не может быть, но я хочу подманить тебя и подменяю себя тобою, какой ты была полторы секунды назад, но это же не обманывает никого, даже меня самого. Это бывает, такая любовь, когда не достать и не дотянуться сердцем, губами, воплями, пуповиной, не вообразить себя половиной и тебя половиной, но навсегда учесть, что воздух будет стоять стеною между тобой и мною. Я понимаю, – говорит Ахилл, – тут не может быть передышки и никакой поблажки, потому что это послано не для блажи и не для двух голов на одной подушке, но для того, чтобы душа терпела и задыхалась, но не подыхала, не отдыхала, и поэтому бы не затихала, и тогда, – говорит Ахилл, – понятно, что мне не положено отлежаться у тебя на плече, отдышаться, а положено хоть как-то держаться. Я не догоню тебя, – говорит Ахилл, – не догоню, это, конечно, ясно, не догоню – но наступит миг – и я вдруг пойму, что дальше бежать нечестно, потому что если еще хоть шаг – и я окажусь впереди тебя, ибо все закончится, завершится, и тогда еще только шаг – и ты останешься позади, и это будет слишком страшно, чтобы решиться, испытание кончится, все решится, можно будет жаться друг к дружке, есть из одной тарелки, в зоопарк ходить, и будет легко дышаться, только все уже отмечется и отшелушится, и душа вздохнет тяжело и прекратит шебуршиться. Никогда, – говорит Ахилл, – никогда, понимаешь, ни дня покоя, никогда, испытание, – говорит Ахилл, – это вот что такое: это когда ты гонишься, а потом понимаешь, что вот – протяни и схвати рукою, только зачем оно тебе такое? Все, что ты должен взять с этого пепелища, – это себя, ставшего только еще страшней и гораздо проще, все, что ты получаешь в награду за эту спешку, – это не отпуск с детьми и не пальцем водить по ее ладошке, но глубоко за пазухой черные головешки, горькие, но дающие крепость твоей одежке. Это я все понимаю, – говорит Ахилл, – но пока что у меня подгибаются ноги, сердце выкашливается из груди, пощади, – говорит Ахилл, – пощади, пощади, потому что я практически на пределе, пощади, дай мне день на роздых, день без одышки, пощади, ну пожалуйста, сделай так, чтобы я до тебя хоть пальцем бы дотянулся, ну пожалуйста, просто дай мне знать, что я с тобою не разминулся, не загнулся пока, не сдался, не задохнулся!

Черепаха говорит Ахиллу: Да прекрати же, пусти, ты делаешь мне больно!


* * *

Что ли и в этой классной комнате мало места, что ли и этот звонок звонит пока не по нам, а по старшим классам, что ли и мне тебе еще раз сдавать тетрадку, тебе еще раз вызывать меня отвечать с места, что ли опять тебе говорить мне идти к доске, что ли и мне по пустому проходу снова к мелку и к черной расстрельной этой стене – а что остается мне? Надо было не повторять ошибок, надо было слушаться, когда со мной говорят, надо, когда со мной говорят, смотреть тебе в рот, аккуратнее подставлять рот, надо помнить, еб твою мать, какой на нашем школьном дворике год, и не уходить глазами гулять, когда со мной говорят. И поэтому теперь, повинуясь твой руке, мне надо идти к доске, становиться лицом к стене, рукой обхватить мелок, этот звонок звонит не по мне, перемен не будет в ближайший год, все будет так, как сейчас, мы, кто остался в этом классе на третий год, – это особенный угнетенный класс, и мне еще много раз разбивать себе лоб, когда ты меня будешь учить молиться в живом уголке решеткой к мокрой щеке. Хорошая ученица видит даже в кромешной тьме, и поэтому я не надеюсь легко отделаться, а готова брать твой мел в рот и водить им округлой вязью, как меня научили однажды, когда я ехала в первом классе, в белом фартучке, в давнем прошлом, в давно погорелом месте. Хорошая ученица, и это известно мне, повторяет полученные уроки даже во сне, повторяет свои ошибки, чтобы как следует их запомнить и по весне по билету по струнке по порядку ответить тебе, как себе: кто мне все это говорил, кто мне все это говорил, кто меня каждой палкой учил и столькому научил, кто меня сделал лучше, чем то дерьмо, каким я была, когда ты меня получил. Что бы я тебе ни поставила, что бы ты ни поставил мне – каждая моя пара будет пластом лежать рядом со мною на простыне, каждая моя тройка понесет с обрыва и выбросит седока, каждая моя четверка будет большой и шершавой, как господня рука, каждая моя пятерка будет разменяна на пятаки, с твоей-то легкой руки.

Что ли и этого я не помню, что ли и в этой классной комнате я не вижу, кто стоит у стены, кто смотрит на меня со спины и глазами спрашивает: "Что ли мы тебе не видны? Что ли ты не узнаешь нас? Это мы, твои учителя, твои наставники с прошлой весны, что ли мел у тебя в руке дрожит не потому, что ты вспомнила, как мы учили тебя уму и сердцу, и как от наших указок ты капала кровью, но действовала по ним, – милым, честным, родным? Что ли и ты не помнишь, как в районе прошлой весны ты стояла в классной комнате у стены и тот, что корчился у доски, благодарил тебя за вправленные мозги, за уроки, за розги, за хорошо отвеченный волчий билет, за чеканный синтаксис, за отточенный оборот четвертовального колеса, за то, что это еще не все? Так же и ты, пожалуйста, узнавай нас, узнавай нас, мы твой старший правящий класс, – ты любила нас.

Это мы тебя поднимали с первым звонком, мы тебя учили пользоваться нашим мелком, мы тебя линейкой гладили по рукам, мы тебе на карте показывали Содом, – ты жалела нас. Мы тебя выводили к этой черной стене, мы тебя ставили к ней лицом, мы тебя учили правилам букв, мы тебе давали в рот и в гриву и в бровь и в глаз – ты благодарила нас".

Это они меня вызывают, и вот я иду к доске, бант роняю, цепляю парту колготками, прячу царапины на руке в рукав с кружевной манжетой и стою с мелком наголо, и сама начинаю писать сто раз начисто, набело – добровольно, просто затем, чтобы мне уже никогда не забыть, что иначе, что ли, у меня не бывало, и не будет, и, видно, не может быть, – потому что я выбрала их. Только все это лишнее, потому что я не хочу аттестат, потому что я не знаю, как поступать, когда закончится этот учебный год, потому что они все равно никогда и ни с кем не разрешать мне спать, никого не разрешат мне есть, ни за кого не разрешат мне пить, а будем только меня учить, учить и учить, – а я их буду любить. И поэтому я должна быть хорошей девочкой, и что ли пора уже взять мелок и писать сто раз и больше, на сейчас и впрок, – только бы ты, стоящий в этой классной комнате у стены, смотрел на меня со спины и говорил: "Хорошо, крепче только мелок держи, быстрее води, пиши, поспеши, пиши:

ТЕ, КТО ЛЮБИЛИ НАС – НИЧЕМУ НАС НЕ НАУЧИЛИ. НАС ВСЕМУ НАУЧИЛИ ТЕ, КТО НАС НЕ ЛЮБИЛИ.


* * *



    • Eлене Фанайловой



    Сердце, Елена, просит иконостаса. Сердце, Елена, устало ни бельмеса не смыслить в чинах, карабкаться с яруса на соседний ярус подслеповатой белкой, не отличать святого местного толка от апостола у потолка, в ужасе думать, что забралось высоко-высоко, а между тем не растет ни орешка под потолком. Сердце, Елена, требует видеть весла у этого корабля, понимать, далеко ли до алтаря. Сердце хочет твердо знать, что поклоны бьются туда, где земля, а само оно бьется за право на небеса, а не просто колотится в ужасе у прибрежной позолоченной полосы. Сердце, Елена, устало малевать себе по подушке кровью из носу доморощенные образки, как к хоругви, склоняться к простынке со следами чужой тоски по иконостасу, а вместо этого сердце хочет расставить все по чинам. Сердце, Елена, хочет календаря с именами и датами, кондаком и тропарем, вырубленными топором по святой воде, чтобы было написано: с кем, и когда, и где, и почему у него будет это страшное в голове, от которого все-таки прыгнет, прорвавшись через тебя к окну, когда еще даже не пятьдесят, и как ты потом откажешься от права на небеса, а земля будет там, где по черному мрамору серая полоса, дата, имя – и все. Сердце хочет, Елена, чтобы на все был хотя бы какой-то высший закон, чтобы дали толстую книгу, а в ней написано: "Это, девочка, твой пророк, это, девочка, твой "Прозак", это твоя Святая Агата, девочка, у нее на подносе грудные импланты, она их несет врачу, надо было тебе прийти полгода назад, надо было делать маммографию, тебя же предупреждали, – но теперь об этом незачем говорить, благодари Агату за то, что он смогла тебе подарить. Это, девочка, твоя дочь, это, девочка, ее ключ, это твоя седьмица мытаря и фарисея, ты будешь говорить ей: Надя, ну я же живу только ради тебя, ну пожалуйста, возьми у меня эти деньги, хотя бы ради меня, если не ради себя, хотя бы ради Алеши, ну пожалуйста, доченька, мне это совсем не трудно, Наденька, не глупи, – а она будет стоять в коридоре, смотреть в пол, а потом ответит: я разберусь, извини, – и выйдет, и ты будешь сидеть под зеркалом на полу, смотреть на Дамиана-бессеребренника в красном углу, в мелкие клочья растирать невзятую мзду. Это, девочка, твоя застиранная простыня, это, девочка, твоя сигарета дышит в меня, это я, твое сердце, с тобой говорю, пытаюсь отгородиться иконостасом, чтобы тебе пореже слушать меня, а то, извини, почти все, что я подсказываю тебе, – такая хуйня, что тебе бы должно быть стыдно слушать меня". Сердце, Елена, хочет, чтобы симметрия и позолота поверх резьбы, сердце, Елена, не может забыть, что повапленные гробы все-таки лучше, чем заполненные гробы. Сердце хочет, Елена, верить, что весь этот ужас кем-то предписан и предрешен, и что где-то ставят галочки тем, кто вел себя хорошо, подслеповатой белкой тыкался в небо сквозь занавешенное окно, плакал в кино, – потому что иначе, Елена, сердцу делается как-то настолько нехорошо, что оно забывает, зачем оно тикало и куда оно шло. Сердце, Елена, в последнее время здорово устает. Сердце, Елена, хочет, чтобы мама стояла у Царских Врат, улыбалась, указочкой доставала апостольский ряд, говорила: не бойся, доченька, видишь, – мы тут, мы тут.

    </td>
    </tr>
    </tbody></table></div>

    we are all made of stars
    smoke
    _pamparam_
    ну и да, в каждом блоге есть место для звезд и чуда. охуительный текст, все как я люблю.

    "Постепенно мы начинаем понимать, что звездное небо над нами — не дурацкая машина астрологических предсказаний (наш домысел), а машина времени. Что свет от вон той звезды вылетел к нам, еще когда по земле бродили динозавры и смотрели на совсем другое небо совсем другими глазами, а сама звезда уже, может, и потухла, и этот свет — все, что от нее осталось. А раньше мы были частями этих звезд, мы в буквальном смысле сделаны из них — все элементы были синтезированы там. Атом из нашего глаза раньше летал в созвездии Лебедя, а после нашей смерти станет частью панциря глубоководного краба. "

    http://w-o-s.ru/blog/2477

    я все время о тебе думаю
    smoke
    _pamparam_
    мне порой кажется, что проще ненавидеть весь мир. потому что как только я перестану это делать, начну скучать.

    когда случался пиздец, я звонила Жене. за этот год я охуела. каждое важное событие напоминает о тебе, Женя. знаешь почему? потому что влипая в историю, я в ярости - я не могу тебе позвонить! в мире где все звонят только на мобильный, я знала наизусть твой домашний номер. ну блядь, ну говно. тебя не стало и мне снесло крышу так, как не сносило из-за всех любовей вместе взятых, ты бы конечно поржала, потому что теперь в рейтинге моих разбитых сердец у тебя первое место.

    кузнецова, мне так сладко помнить как мы были ножными близнецами, как я переспала со своей первой любовью, потому что ты мне сказала "ты заебала! сделай уже это! сделай!", как ты приехала к телеграфу и поплакала мне в плечо, как ты сделала мне самый огромный в мире сэндвич, как мы познакомились и ты спросила меня "что это за смрадная женщина с тобой?", как ты смешно меня передразнивала, ездила со мной смотреть хату, писала со мной провокационные письма васильеву, как звала меня марусенькой, как ты ела цветную капусту в панировке и миллион какой-то другой нелепой милой хуйни.

    и эти бесконечные-бесконечные-бесконечные разговоры по телефону. я иногда чувствую, что где-то ты есть, вот например сейчас. у меня хранится тонна музыки, дурацких фоток, километры логов, дурацкие нарисованные вручную открытки. на моем рабочем столе лежит связанный тобою медведь. каждый раз, когда я открываю ящик для нижнего белья, я вижу там твои чудовищные розовые трусы с черепами, и мне кажется, что это ок. не хочу их никуда перекладывать. твои трусы лежат там уже год. кто бы мог подумать, что именно в них я уткнусь, когда наконец смогу пореветь. ты бы, опять же, поржала. кузнецова, с тобой всегда было охуенно. на твоих похоронах я хохотала как никогда в жизни. ну потому что а как еще. я знаю, что ты бы меня поняла, и мне от этого спокойно.

    мне кажется, что ты там можешь как-то рулить этим предапокалиптическим пиздецом и делать для друзей всякие ништяки, по крайней мере, тебе бы точно понравилось, это почти как играть в симс. по крайней мере, когда со мной происходит что-то классное, я иногда думаю, не твоих ли это рук дело.

    мне 20

    (no subject)
    smoke
    _pamparam_
    очень хочу написать пост, но так нажралась вчера со своими лучшими в мире друзьями, что все что я могу - это плясать под ликки ли, потому что с похмелья я всегда в большом ажиотаже. 

    пост о том, как здорово, когда есть велик и друзья.
    smoke
    _pamparam_
    в моих венах течет красное сухое, впитавшее в себя летнее солнце. в моих легких распускаются ветвистые деревья. в моих глазах теперь можно увидеть жизнь. все, к чему я прикасаюсь, становится золотым. я нашла свой бозон хиггса.

    воскресенье. похмелье. 7 вечера. мы с гороховой выходим кататься. хорошо и странно. город пустой и в нем столько солнца, что он похож на банку прозрачного меда. солнце просвечивает через листья, бликует в окнах. на сретенском бульваре воздух горячий, сладкий от запаха цветов, он смешивается с запахом кофе, который ждет меня в велосипедной корзинке, и если крутить педали быстрее, можно наколдовать ветер. звонок искрится на солнце, а его звук искрится в воздухе. мы приезжаем на деревянный причал возле кремля, он когда-то был красным, но выгорел – теперь он пыльный и розовый. красиво слева, красиво справа. мы кладем на теплые доски подстилку для пикника, достаем кофе и обед, вытягиваем ноги. гранит на причале горячий, и если облокотиться на него спиной, то он отдаст все солнечное тепло, которое собрал за день. жмуримся, лежим и болтаем о том, как мы вчера весело напились и о том какие крутые выходные.

    peas prichal legs prichal


    спадает жара. мы снова садимся на велики и едем по прямой вдоль воды. слева река, справа город. от реки поднимается прохладный воздух, от города – теплый, и все это по очереди накрывает сладкими волнами. академия наук уже совсем близко и светится как крепость.

    у меня в сумке играет телефон с песней этого лета, мы болтаем о том, как удивительно хорошо (и это настолько хорошо, что даже наш альфа-сарказм тает, как девственница от поцелуя ковбоя). солнце уже почти зашло, мы молча летим по набережной. я говорю, саша, тебе не кажется, что это какой-то момент истины? в эту секунду прямо над нами в небе с грохотом разворачивается огромный салют.

     
     

    становится совсем темно, тихо и прохладно. мы проезжаем под гигантскими мостами, кроме них - только воздух и вода, кругом никого и это какое-то абсолютное счастье.

    wowmost

    на противоположном берегу появляется лес, ветер с шумом расчесывает густые деревья и приносит запах ночной листвы, по метромосту на воробьевых горах гремят поезда, небо необъятное и прозрачно-синее, оно просвечивает через перекрытия моста, вырастает из-за верхушек елей в лесу, падает куда-то за спину, отражается в воде. нет ни одного облака, только пенный росчерк самолета в бесконечном пространстве.

    technomost vorobyovy

    переходим мост, теперь мы в лесу, вправо постоянно заманивают тропинки, там пахнет мокрой травой и деревья смыкаются над головой арками, но мы едем прямо. все синее, таинственное, теплое, шепчущее, свежее и бесконечно прекрасное. мы долго катим через лес, нас встречает людской муравейник на набережной парка горького, там суета, но в самом начале парка уже пустынно, пахнет цветами и по обеим сторонам разбегаются газоны с молодыми крепкими деревьями. мы проезжаем джипси, с веранды звучит идеальное техно и басы в ночной воздух бьют свободно, как молнии. едем по раушской набережной, глянцевая вода тягуче плещется, бликует красным и синим огромная рекламная вывеска, плавятся фонари. сталинка иллюзиона светится, будто настоящий замок, а над всем этим парит огромная желтая луна.

    мой уровень сочувствия равен 53 баллам против стандартных 20. сейчас я совершаю путешествие по эмоциональному диапазону из области минус бесконечности в область плюс бесконечности. заново открывать этот мир похоже на бесконечный лсд-приход. я вижу как все вокруг меня дышит, пульсирует и живет. в этом посте не будет финальной фразы, потому что ничего не заканчивается.

    стакан наполовину мангуст
    smoke
    _pamparam_
    щас будет лирика, включайте саундтрек к бриджет джонс и готовьте бумажные платки. 
    я по прежнему унылое говно, но мы над этим работаем.
    религия здесь ни при чем, просто теория крутая.

    "В самом начале моей деятельности у меня был период, когда меня накрыла полная апатия, силы кончились, возникло ощущение, что я ничего не могу дать этим детям, что я как будто их обманываю. В общем, полный мрак. И тут я попал на совершенно замечательную встречу общины Жана Ванье (канадский педагог, общественный деятель, основатель международной гуманитарной организации «Ковчег», которая оказывает помощь людям с проблемами умственного развития. — БГ), на которую приехал священник Пьер Сейрак и сказал коротенькую речь. Всю жизнь перевернул. Он сказал, что в людях на самом деле любви нет — просто потому, что человек по своей природе несовершенен и создать любовь в себе не может. Но любовь есть у Бога, и если человек искренне просит этой любви, Бог всегда ее дает. Причем если человек подставит горсти — Бог дает полные горсти. Если человек подставит стакан — даст полный стакан. Если человек подготовит ведро, то Бог даст полное ведро. Но тут такая штука: Бог никогда не дает любовь человеку для него самого, он дает ее для других. И если человек эту любовь пытается в себе оставить, она в нем умирает, и человек испытывает ощущение умершей в себе любви — совершенно жуткое ощущение. Но если человек начинает ее тут же отдавать, то Бог дает ему и еще, потому что ведро должно быть всегда полным. И тогда человек живет в постоянном потоке любви. И вот эти слова произвели на меня сокрушительное впечатление. Инструкция вроде не очень четкая, что нужно делать, но с того момента я вот этим занимаюсь и совершенно счастлив"

    в общем, у меня ощущение, что все свои ведерки еще в детстве оставили в песочнице и теперь в мире творится какая-то чепуха.
    полтора месяца назад в твиттере я писала что у меня дыра в груди размером с атлантику. вот как бы и да, все рифмуется.
    http://www.bg.ru/stories/11215/?chapter=2#article

    ?

    Log in