?

Log in

Под занавес - Уютное местечко [entries|archive|friends|userinfo]
Ежик и Кадры

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Под занавес [Feb. 26th, 2017|02:18 pm]
Ежик и Кадры
   Два часа еще я проспала бы. А может быть, до вечера. Суббота, девять утра.
Амбивалентность, смысл которой недавно открылся Па, поглощает, минута за минутой, три четверти часа. В погоне за оставшейся мы прыгаем в такси, щелкаем ремнями на ходу, несемся по проспекту. Дорога по-старомодному свободна, редко и широко плетутся автобусы троллейбусными маршрутами, озябшие охранники у входов в магазины поводят сизыми носами в сторону просыпающихся кафе. Никто не чирикает на одурманенном случайным солнцем тротуарах, и мы плывем мимо как по маслу, в котором даже время не течет - перекатывается. Вот водитель уже спускается к бульвару и оставляет нас прямо на широких ступенях театра. Говорит, и сам доволен, что успели.

   Над горделивой тяжестью занавеса из темного камня, который никогда не будет опущен, позволено глумиться только воробьям. Па об этом не известно, он скачет под ним встревоженной яркой птичкой, пока учительница рассказывает: вчера по пути из столовой Па так сильно столкнулся лбами с другим мальчиком, что пришлось вызвать врача — тот тщательно осмотрел обоих. «Я так и не понял, виноват ли в чем-нибудь, — говорит Па, сжимая в руке свой билет. — Как я могу говорить с тобой об этом, если сам не решил, что случилось?». Чьи-то мамы уже торопятся зайти, их дети тянутся следом, и он идет за ними, коротко махнув мне на прощание.

   Женщина в желто-синем жилете работника сопровождения внимательно слушает слепого мальчика. Певческим голосом,.много и торопливо, тот говорит и говорит; рельсы отсчитывают паузы, подгоняют слова и мысли. Так он сидит, наверное, с мамой, из темноты вытаскивает, озвучивает том за томом, а ей готовить ужин. Попутчица мальчика, прислонившись плечом, отвечает спокойно, как будто ехать им вдвоем еще до Аляски — и, скорее всего, обратно. «Интонация для меня ровно что для вас — мимика», – толкует он. Солнце на открытых перегонах бросается им в лица, и оба щурятся.

   Ля вытягиваю из дома за руки, настойчиво цеплявшиеся за халат и кота. На улице она морщит лоб, ругает погоду и шаркает ногами, поднимая слякотные брызги. Лицо ее несет гипсовый слепок скорби, тяжело клонящийся вниз, от этого кажется, что в макушку Ля встроен мощный магнит, притягивающий мрачные мысли и фонарные столбы. На любой случай, особенно на случай длинных лестниц, тесных переходов, валидаторов и звуков прибытия, а также в ответ на любой вопрос она припасла свое универсальное «аха».


   Хорошо в метро! Парочки целуются. «Фу-фу-фу» - бубнит Ля, и закрывает лицо, показывая испачканные ручкой ладони ступеням эскалатора. Я перескакиваю с темы на тему как канатоходец и пытаюсь шутить, она топорщится и закатывает глаза. Поводы для закатывания глаз и без меня поступают к Ля бесперебойно: она то стоит посреди вагона, с раздражением мотаясь из стороны в сторону, то встает на проходе, не уклоняясь от тел. Цепляясь за мелочи, я царапаю ее внимание, тревожу кокон. «Ах-ха», — отвечает Ля, сердитая и блеклая как зимняя герань.

   Улица весенняя — надеть бы пальто и цокать. На бульваре две американки, обширные и веселые, пытаются кормить снежками сонных пони. Те фыркают, воротят морды и продолжают потихоньку жевать залежалый снег. Подростки, вцепившиеся в узцы, влажно покашливают под музыку на смартфоне, поглубже вжимаются в капюшоны и греют руки в карманах по очереди. За спинами у них Ля курсирует по нарядной детской площадке, от качелей до горки, словно тащит невидимый рюкзак, надетый задом наперед.

   После спектакля театральные ступени выглядят усыпанными разноцветным лего. Отдельные фигурки то и дело скрываются в подъезжающих машинах, остальные стыкуются плотнее в радужный ансамбль из курток, и варежек, и разноцветных шапок. Воробьи благоразумно молчат, на время уступив детям свою шумную работу. Чья-то мама прижимает Па к груди, зорко приглядываясь к прохожим поверх толпы, а затем подталкивает его ко мне как мячик. «Из рук в руки» - говорит она, натягивая улыбку.

   Па скачет по мокрому гравию, запрыгивает на скользкий мраморный бордюр и звонко заполняет бульвар меркантильными планами. Увиденное наполнило его веселящим газом, побочный эффект которого — редкая предприимчивость. Ничего страшного, что я забыла обеспечить буфет, некая Саша кормила его сушками в антракте. Теперь же, как мать, я должна сама позаботиться о голодающих детях. Также Па не отказался бы от десерта
Выходные родители потянулись к деткой площадке, пони, спотыкаясь, приступили к работе. С горки под ноги нам медленно скатывается Ля. Бледное лицо ее ровным счетом ничего не выражает.

   Озвучьте Па сумму на обед, тот горячо примется за меню — и каждый останется доволен, даже перед лицом суперклейкого «аха». Ля занимает столик в самом углу, упирается носами ботинок в пол и с ненавистью вонзается в бургер. Свет от лампы на стене скачет по ее лицу, оглаживая линии, и Ля оттаивает под невидимой кистью. Следуя правилу последних месяцев, за секунду вспыхивает она своей обычной живостью, на всех порах врезаясь в разговор, заявляет, что день не безнадежен и достает из сумочки сценарий. Мой кофе и рассказ Па о спектакле оборваны на полуслове, мы уже втянуты в репетицию, наперебой разбирая реплики. С десяток раз Ля нужно сказать «Ась?», всякий раз с новым смыслом.

   Работники сопровождения, трое дородных мужчин со следами похмельного ужаса на лицах, везут коляску с младенцем. Все четверо сохраняют молчание. Ля садится напротив, делает мне глаза и изображает падение в пропасть. Па представляет, что путешествует в одиночестве — не опускается до поручней, а гордо стоит, засунув руки в карманы. Помпон на его шапке лихо покачивается в такт вагону.

   Мы идем вдоль фонарных столбов, раскрашенных в жирафов, и торговок мимозой, спускаемся к кинотеатру, куда в последний раз ходили смотреть на фантастических тварей, и расстаемся у входа в парк. Ля, уже одна, пройдет его от начала до конца, и скроется за дверями старого дома с белыми колоннами. Там, за темными портьерами, среди вешалок и коробок с реквизитом, живет ее театр. Мы с Па остаемся на месте. Плотный клубок наших маршрутов теперь выпустил нити, каждая тянет Па в свою сторону.. Он указывает направления всем телом, как матрос на языке Морзе. Площадка справа, площадка слева. А может, мама, в зоопарк? Поднявшийся ветер что-то бросает ему в лицо, Па поднимает виноватые глаза: прости, есть дело, опаздываю, обещал! Все дорогу до дома он подгоняет автобус, подталкивая подбородком пролетающие мимо сталинки, полководца с потускневшей саблей, эпоксидно-помпезную арку, ледяной городок. Горячие ладони его нащупывают и накрывают мои озябшие руки.

   Три пистолета, ружье и арбалет не прощают пустых обещаний. Весь двор готовится к битве. Я снова под шквалом голосов, нетерпеливых и пронзительных на пороге большой игры. Скоро и голос Па сливается с общим детским хором. Звонок дверной, конечно, оборвали, собаку растревожили... Собака! Слишком уж поспешно несемся мы с ним по сокращенному маршруту. Дружище все понимает, но песьи соцсети обязывают оставить то там, то сям короткий комментарий — не до постов и холиваров, спешит хозяйка.

   «Пришел варю спагетти». Наверное, мокрый насквозь. На телефон в моей руке одно за другим укладываются взбитые снежные хлопья. Весна, подразнившись, снова сопит под одеялом, ветер свищет, и сверху греют только фонари. Под широким ярусом высотки есть секретный проход, где из окон ресторанной кухни все время пахнет горячим и сладким. Ля считает, вареньем, я склоняюсь к заварному крему, но какая разница — давным-давно это место мы уже прозвали с ней марципановым коридором. Сегодня же носится по нему неожиданный густой запах цыпленка табака.

   У входа в парк распивают портвейн, и давно: зыбкие фигуры в сбитом ритме пересчитывают брусчатку моста, отбрасывая тени на каменные перила, отбившийся от компании норовит усесться в ненадежный свежий сугроб. Я боюсь, что Ля, бредущая навстречу, испугается встречи с ними, но она только машет рукой на пьяные странности. «Теперь я могу подолгу молчать», - говорит она, - «ради внутреннего монолога». Где-то там, возможно, очень далеко, горят все лампы и стынет чайник. Па ест свои спагетти в постели, утащив мой ноутбук, а Мурмысла, конечно, таскает из его тарелки. Я прислушиваюсь — не щелкал ли выключатель — еще не зная, что нас ждет: пять остановок на метро или бесконечное, бескрайнее «аха». «Представь себе», - отвечаю я, - «жареный цыпленок с чесноком оккупировал марципановый коридор». Живые глаза Ля блестят в темноте, с жадностью ощупывают мое лицо. По пути домой мы не умолкаем ни на минуту.
linkReply

Comments:
[User Picture]From: grey_hen
2017-02-26 01:18 pm (UTC)
хорошо очень. удивительно у вас получается.
(Reply) (Thread)