Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

"Богема" Дж.Пуччини, Пермь, реж.Филипп Химмельман, дир. Теодор Курентзис ("TheatreHD" в "ФК-Европа")

Предыдущую совместную работу Курентзиса и Химмельмана довелось видеть "живьем", их "Свадьбу Фигаро" три года назад привозили в Москву:

http://users.livejournal.com/-arlekin-/2791493.html

Но "Богему", как и до этого "Травиату" Курентзиса-Уилсона -

http://users.livejournal.com/-arlekin-/3423182.html

- смотрел в записи, что, с одной стороны, конечно, "совсем не то", но с другой, во многих отношениях удобнее: дневной сеанс в воскресенье, полупустой зал кинотеатра, крупные планы на экране (на которых, правда, порой заметна рассинхронизация звука и картинки). При крупных планах, допустим, спектакль смотрится выигрышно - артисты колоритных типажей, и голосистые, особенно приглашенные мужчины (совместный проект Пермского театра оперы и балета с "Фестивальшпильхаус Баден-Баден"). Но в целом, и уже по "Свадьбе Фигаро" было понятно, Химмельман своим желанием всех порадовать и никого не оттолкнуть добивается фактических результатов в лучшем случае вызывающих иронический скепсис.

Перенести действие "Богемы" из 19-го века в 20-й и привязать его к парижским событиям 1968 года - ход до неприличия банальный, но и с ним можно было бы поработать эффективнее. Герои оперы вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они за трудовой народ, за мир во всем мире, не щадя модных нарядов и не жалея подносов с закусками. Рудольф (Давиде Джусти) смахивает кучерявой шевелюрой на битника, а философ Коллен (Деян Вачков) откровенно косит под Сартра, в чем несложно убедиться при сравнении - для наглядности фотопортрет Сартра пришпилен к стене мансарды наряду с листовками и плакатами. Само собой, во второй половине 20-го века даже самые убогие парижские дома (а интеллектуалы-революционеры обыкновенно живут не в самых убогих) электрифицированы, про что создатели спектакля помнят - помимо свисающей из-под потолка "лампочки Ильича" в Мансарде обнаруживается и торшер, и бра. В связи с чем история про погасшую свечку в первом акте должна обретать какой-то новый смысл - либо свечка лишь предлог для знакомства, которым пользуется Мими (Зарина Абаева), либо признак "богемности" не в исходном, а современном ее понимании, но перед этой несложной дилеммой режиссер пасует.

Зато на протяжении всех четырех актов с колосников падает живописный снежок - что, допустим, красиво, но для Парижа странно, небось даже в Перми не круглый год зима; а для внутренних пространств, пусть это и "бедняцкая" мансарда, тем более - совсем, что ли, крыша прохудилась (в буквальном смысле)? Барахтается на снегу во втором акте бедолага Парпиньоль - он превратился в попрошайку, то ли ряженого, то ли настоящего ветерана войны, или с настоящими, или с поддельными медальками; брякая наградами и кружкой, он вместо подаяния получает поношение от прогрессивной молодежи, вооруженной революционными плакатами, ну и дети при них его не любят, а дразнят. Вечеринку революционеров-антимилитаристов меланхолично разгоняют полицейские с дубинками, чтоб стройнее прошел ветеранский марш, в рядах которого, однако, увечному Парпиньолю (Сергей Власов) отчего-то не находится места. После перерыва, в третьем акте оперы, злодеи-полицейские продолжают преследовать передовую общественность, грубо обходясь с оставшимися среди сломанных ящиков активистами, толкая их и обыскивая. При этом снег идет, снег идет, а Мюзетта, к примеру, в легкой блузке с открытым горлом выступает (костюмы Кати Маурер). Ну и в финале умирающая Мими так весь четвертый акт и провалялась в сугробе: используя в "Богеме", как до того в "Свадьбе Фигаро", подъемник, Химмельман меняет декорацию с первого интерьерного акта на второй уличный одним движением: мансарда трогательно под музыку уходит вверх (сценограф Раймунд Бауэр); в последнем акте она тоже поднимается, открывая пустое белое пространство, и смерть Мими с сопутствующими ей метаниями друзей разыгрывается прямо на снегу, опять-таки при непрестанном снегопаде - красивенько, но довольно-таки нелепо, вплоть до того, что друзья от мертвого тела Мими замедленно удаляются вглубь сцены, как бы растворяясь в прошлом, в памяти.

Из удачных режиссерских решений я для себя отметил отождествление Бенуа и Альциндора - персонаж Гарри Агаджаняна к тому же и по имиджу остроумно придуман с оглядкой на популярного в 1960-е комика Фернанделя: соединение двух второстепенных, но ярких басовых партий в одном лице и организационно удобно, и выигрышно для исполнителя, и вполне осмысленно смотрится: богач, обожающий Мюзетту (в этой партии выступает Надежда Павлова, которая пела Травиату и другие ведущие партии в знаковых проектах Курентзиса, но, похоже, подрастерявшая прежний уровень вокала, что заметно и в записи) в то же время является домохозяином, безуспешно выколачивающим долги из приятелей своей содержанки. Еще среди занимательных, привлекающих внимание деталей - наличие в сообществе преследуемой властями молодежи не одних только прогрессивно мыслящихся интеллектуалов, но и настоящих проституток (едва ли режиссер умышленно намекает, что одного другого стоит - а жаль), включая яркого трансвестита (артист миманса в интервью, показанном за время антракта, отметил, что в Перми к его персонажу внимание особое, пошутил в духе "как бы поклонников не нажить").

Ну а Курентзис и интервью на камеру для трансляции не давал, и в кадр против ожиданий почти не попадал. Только-то и помелькали кисти рук над просцениумом, да на поклоны выходил. Пуччини у него, как и любая другая музычка, звучит бодро, живо, весело - помирать не надо.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments